Но Марио не повелся на подначку.
— Нет, конечно. Надо просто собрать все мои опыты с падениями и сложить воедино.
— Это невозможно, — сказал Томми.
И тогда Марио поднял голову и посмотрел на него с улыбкой, от которой у Томми кровь похолодела в жилах.
— На это у меня есть мнение самого Парриша. Или ты не понял, что то был он — тот хромой парень, захотевший увидеть тройное. Он был прав, Том. Нет ничего невозможного. Все на свете возможно, пока есть на свете глупцы, подобные нам — готовые идти вперед и ломать шею.
— Ты окончательно и бесповоротно свихнулся! — взорвался Томми.
— Разумеется, — ответил Марио с той же жуткой улыбкой. — Чтобы делать тройное, уже надо быть немного сумасшедшим. Везунчик, малыш, как ты не понимаешь, что это я убил Барни Парриша? Убил так же верно, как если бы сам спустил курок.
— Мэтт, какого черта… Ты даже не знал, что он мертв, пока нам Ридер не сказал!
— Я знаю. Но я все равно его убил.
— Да ты его не узнал, когда встретил! Ты его не видел с тех пор, как тебе было… сколько?.. шесть или семь! Что ты несешь?!
Марио до боли вцепился ему в руку.
— Помнишь, что рассказал Барт? Он сказал, что, когда Парриш застрелился, с ним нашли паспорт и газетную вырезку о молодом гимнасте, который делал тройное и разбился. Это был я, Том… Я единственный в том году делал тройные. Мы с
Сюзан обсуждали это в больнице. Какой-то придурок накропал душещипательную сказку — будто бы я покалечился на всю жизнь, больше не смогу ни летать, ни даже ходить… Мы с Сюзан смеялись! А Барни Парриш воспринял это всерьез. И застрелился, потому что знал, что это он начал всю историю с тройными. Он просто не смог жить с этой мыслью и застрелился.
— Марио, нельзя же винить себя…
— А как он мог себя винить? Но он обвинил, и это была его жизнь. А я даже не знал. Вот почему я хочу это сделать. Люди думают, что он неудачник, сдался. А теперь у меня есть возможность сделать что-то в его память. Этот фильм должен быть снят, Том. Я не вынесу, если его снова поставят на полку. Я делаю это для Барта. И для Сантелли. Но больше всего я хочу сделать это, — он сглотнул, — для Барни Парриша. В честь того, кем он был. И потому что он так много значил для меня. И потому что из-за него я там, где есть сейчас. И если мне придется рисковать, я рискну. Это будет не первый раз в моей жизни, когда я рискую своей шеей!
ГЛАВА 16
Впервые в жизни Томми не рад был вернуться в дом Сантелли. Это было единственное постоянное жилье в его жизни, а теперь оно оказалось в некотором смысле испорчено. Ему постоянно казалось, будто за ними наблюдают, будто ни одно слово или действие не остаются незамеченными.
Никогда еще они не работали так усердно. Они беспрестанно консультировались с Люсией о трюках, которые выполнял Парриш и его брат, а некоторые из них к настоящему времени стали довольно редкими. Как-то Марио горько сказал:
— Рэнди Старр проигрывает пари, если не называет этот номер «Летающие Сантелли представляют Барни Парриша!»
Все нервничали. Стелла будто бы постоянно пребывала на грани слез, Марио был суровым, раздражительным и требовательным. Один трюк, принесший Барни Парришу известность, успел кануть в Лету: двойное сальто с полупируэтом в конце — жуткая штука, для выполнения которой требовалось сойти с трапеции на скорости пушечного ядра, сделать два сальто, на той же дикой скорости сменить горизонтальное вращение вертикальным и из тесного клубка выпрямиться в движение вверх. Томми этот трюк приводил в ужас. Вольтижер приходил к ловитору неровно, и было практически невозможно поймать его так, чтобы распределить напряжение на оба плеча поровну. Никто со времен Парриша не проделывал подобное на манеже.
— Брось, Мэтт, — настаивал он. — Мы играемся с теми же вещами, которые оставили Джима и Парриша на земле.
Но Марио был непреклонен.
— У Парриша получилось, а значит, это возможно. А если это возможно, мы это сделаем!
«Ну да, получилось, — подумал Томми. — И где он теперь?».
Вслух он ничего не сказал. И все-таки продолжал гадать, не поддерживает ли в Марио суицидальные намерения? Не стремится ли Марио закончить так же, как Парриш? Толкает ли его внутренняя вина на самоуничтожение? Это Анжело виноват. До его скандала Марио был в порядке.
Томми знал, что Анжело следит за каждым их шагом, и стал дерганым. Он не мог расслабиться, даже когда они были одни в комнате за запертой дверью. Стоило Марио коснуться его, как он напрягался. Марио злился, но Томми ничего не мог поделать. Всего несколько недель — и мы уедем со Старром. В дороге, вдалеке отсюда, станет лучше.