— Что это? Где мы?
— Дома, Том. Просыпайся.
Последний обрывок сна мягко упал обратно в темноту, но у Томми сохранилось впечатление, что они сидят в машине не одну минуту, и лишь осторожная попытка выключить радио прервала все действо. Кажется, Марио бормотал что-то вроде: «Черт, только не здесь!», но Томми уже сомневался, не привиделось ли ему это во сне.
— Я что, заснул?
— Ага. Устал, наверное.
В его тоне появилась какая-то новая нотка: Томми никогда не слышал ее прежде.
Марио потянулся открыть дверцу.
— Уже поздно, иди в дом. Может, я тоже останусь на ночь.
— Ну, Джонни теперь нет, появилась свободная кровать, — сказал Томми.
Марио медлил.
— Смотри, свет внизу. Кто-то еще не спит. Знаешь, не буду лучше оставаться… а то получу нагоняй за то, что так поздно тебя привез. Иди.
Почувствовав, что Марио как будто огорчен, Томми начал дурачиться.
— Оооой… даже одеяло мне не подоткнешь? И не убаюкаешь?
Марио нервно засмеялся.
— Обязательно убаюкаю… только камень найду побольше, — он шутливо замахнулся.
Потом его ладонь ласково легла Томми на запястье.
— Не догадался я отвезти тебя к себе на ночь. А теперь Люсия ждет, да и машину она слышала. Как-нибудь в другой раз, ладно? Спокойной ночи.
Томми знал, что спорить и настаивать не стоит. Только не был уверен, почему.
— Спасибо. Было круто.
— Всегда пожалуйста.
Хлопнула дверца, и машина уехала. Томми побрел в дом, удивляясь, в чем дело.
Почему после долгого дня, полного новых впечатлений и общения с Марио, на душе такая тяжесть, одиночество и тоска. В холле горел свет, заставив его моргнуть. Из гостиной донесся голос Люсии.
— Мэтт, Томми, это вы?
— Я.
Он вошел в комнату. Люсия и бабушка ди Санталис сидели у огня. Тихо играло радио, и Томми подумал, та же самая ли это станция.
— Мэтт с тобой?
— Нет, мэм. Наверное, поехал к себе.
— Лучше бы он остался здесь, — недовольно пробормотала Люсия. — Как это бессмысленно… в доме полно места. Ты… Святые небеса, Томми, ты ужасно обгорел!
Она вскочила с кресла, и Томми — впервые за все время пребывания здесь — заметил, что не все ее движения грациозны, что в них есть некая медлительность и неловкость, похожие на боль.
— Пойдем, я тебя чем-нибудь намажу.
— Ой, все нормально. Не стоит беспокоиться…
— Идем. Не спорь.
Люсия отвела его в кухню и смазала лицо чем-то прохладным и пощипывающим.
— Облезать будешь недели две. Плечи тоже? — она стащила с него рубашку. — Так я и знала! Надеюсь, Мэтту хватило ума что-нибудь набросить?
— По-моему, он уже был довольно темный.
В памяти мелькнули загорелые почти до черноты плечи Марио с застывшими, как драгоценные камни, каплями морской воды.
Люсия закрутила пробку на пузырьке.
— Не вздумай надевать рубашку. У меня трое сыновей и все старше тебя, Томми. Я видела голых детей. И на твоем месте я бы не надевала верха пижамы. Возьми это с собой, может, придется мазать ноги или попу. Хочешь есть? Бутерброд?
Молоко?
— Молоко. Но мы ужинали.
— Ну да, набили животы фаст-фудом, — проворчала Люсия, протягивая ему стакан. — Честное слово, где была голова Мэтта? Привез тебя домой с такими ожогами. Неудивительно, что он решил со мной не сталкиваться.
Неверными шажками в кухню вошла бабушка и остановилась, глядя, как Томми пьет.
— Почему Мэтт не пришел? Это нечестно. Он и Элисса всегда вместе, а бедный маленький Джонни как сиротка с тех пор, как ты отослала Марко. Нельзя разлучать близнецов… che il Dio fatto due… А Элисса слишком много водится с мальчишками, сорванец…
— Nonna, дорогая, — мягко сказала Люсия. — Это не Джонни, а Лисс уже взрослая, и у нее есть свой ребенок.
— Элисса… — старушка, нахмурившись, заговорила по-итальянски.
Она явно снова заблудилась во времени, потому что Томми уловил слова «sempre» и «cosi, come to stessa, Lusia!»
Люсия нетерпеливо вздохнула.
— Да, милая Nonna, ты мне говорила. Но Элисса теперь живет с мужем и сыном и очень счастлива. И Люсия тоже. Пожалуйста, cara, иди в постель.
Люсия положила ладонь на ссохшееся запястье старушки, но та отдернула руку.
— Нет, Карла! — сурово заявила она. — Говорю же тебе… non m’inganni… для этого Люсия слишком походит на меня. Говорю тебе, дитя несчастно, несчастно, она не может оставаться здесь со мной и сидеть с ребенком, когда сердце ее с другими.
В наши дни было иначе! Девушки возвращались на работу через месяц после родов, а перед следующими работали до тех пор, пока могли! Но этот Мэттью, этот ее муж, он americano, он не понимает! Он трясется над ней каждую минуту и если снова будет настаивать…