— И не волнуйся, — бросил Папаша Тони. — Ты будешь с нами на показе, но я сказал Ламбету, что на тебя можно положиться, а он меня знает. Раз Тонио Сантелли говорит, что ты умеешь летать, — он надменно вздернул подбородок, — значит, беспокоиться не о чем.
Такой похвалы Томми еще не доставалось. Забравшись на аппарат вместе с Баком, он был счастлив, как никогда в жизни.
Хорошо после полудня Томми спустился на землю и отложил ватерпас. Марио и Анжело в рабочих трико только-только вышли из трейлера. Подбежав к Марио, Томми — как делал тысячу раз прежде — обхватил его со спины и в шутку попытался повалить. Но парень вдруг напрягся и оттолкнул его:
— Прекрати. Хватит дурака валять.
Томми отшатнулся. Он был слишком молод, чтобы понять: в сознании Марио он из ребенка, с которым можно заигрывать и дразнить, превратился в отдельную личность, для которой неожиданное прикосновение может быть оскорбительным или полным некого смысла, но, так или иначе, личным. Не осознавал Томми и того, что Марио, возможно, боялся обнаружить эту перемену. Почувствовав, как лицо заливает жар, мальчик отступил и врезался в Анжело. Тот его подхватил.
— Смотри, куда идешь, глупый. Тебе обязательно все время дурачиться? Хочешь упасть и что-нибудь себе вывихнуть перед премьерой? Ступай надень трико, будем прогонять номер.
Томми убежал переодеваться, а когда вернулся, Сантелли были уже наверху.
Вскарабкавшись к ним, Томми протянул Марио перекладину, но тот мотнул головой:
— Иди, чего ждешь?
— Ты же всегда начинаешь первым.
— Да иди уже, чтоб тебя! У меня что-то с запястьем.
Томми заметил, что под тканью запястье Марио обернуто пластырем. И теперь он сражался с завязками, пытаясь зубами и свободной рукой закрепить поверх кожаную защиту. От хмурого взгляда мальчику стало почти физически больно.
Потом нахлынул стыд. Веди себя Марио как обычно, и Томми смог бы все забыть, принять за своеобразную игру, проигнорировать. Но теперь смятение и вина затопили с головой. Он не понимал — ни тогда, ни годы спустя — что чувствует Марио. В смущенном порывистом желании все исправить Томми коснулся больной руки.
— Это я тебя внизу так? Сказал бы…
— Да ничего… может, оперся на него неловко. Ты идешь или как?
Томми взялся за перекладину и прыгнул. Все разминочные маневры шли более или менее хорошо, но Марио был в одном из своих — как Анжело их называл — настроений примадонны. За практически совершенными качами и оборотами следовали такие неуклюжие возвращения, что даже Томми позволял себе морщиться. Дважды, идя на двойное сальто, Марио в последний момент разжимал руки и падал в сетку, ничего не объясняя. Даже Анжело, самый сдержанный и терпеливый партнер в мире, под конец сел прямо и гневно крикнул, что если Марио вздумалось попрактиковаться с сеткой, то он, пожалуй, пойдет выпьет чашечку кофе. И какого черта Марио вдруг забыл, что его ждут на другой стороне?
Потом Папаша Тони позвал их на двойную трапецию, и тут-то стало окончательно ясно, что день не задался. С мостика они сошли до того неуклюже, что Папаша криками загнал их обратно. Потом Томми замешкался, ладони его легли на перекладину на четверть секунды позже, и под неравным весом трапеция пошла так сильно в сторону, что им осталось только прыгать в сетку.
Когда они снова залезли наверх, Марио прорычал:
— Какого черта? Может, будешь смотреть на меня, а не небом любоваться?
Опасаясь повторить ошибку, Томми переборщил и схватился раньше, чем надо.
Перекладина отлетела и ударила Марио по перевязанному запястью. Тот, взвыв от боли, схватился за боковую стропу.
— Черт подери, смотри, что делаешь!
Папаша Тони, качаясь сверху, крикнул:
— Что там у вас творится?
Холодная загрубевшая ладонь Марио на миг легла на голое плечо Томми.
— Так, ragazzo, — свирепо проговорил он. — Давай что-то делать, пока нас отсюда не вышибли.
На этот раз им удалось одновременно сойти с мостика, зато в руки ловиторов они пришли вразнобой: Томми дотянулся до Папаши Тони раньше, чем Марио ухватился за запястья Анжело. Затем они смогли выровняться, однако грязно приземлились. Томми бы покатился по мостику, если бы не схватился за одну из опор. Марио сумел удержать равновесие, но, обернувшись к Томми, яростно выругался по-итальянски.