Томми, как обычно, когда нервничал или смущался, принялся дурачиться:
— Ой-ой, он наверняка в гробу переворачивается, когда ты там дурью маешься.
Молчание, шум дождя и все приближающиеся раскаты грома. Марио тронул Томми за голое плечо — тот носил только пижамные штаны.
— О чем думаешь?
— Наверное… о той ночи в грузовике. Тогда тоже была гроза.
— Я так и решил.
Марио приподнялся на локте и склонился над Томми. Очередная вспышка выхватила его лицо — бледное и напряженное. Потом снова потемнело.
— Или, может, о другом разе… — он снова нежно дотронулся до Томми. — Ну?
Мальчик, опять застеснявшись, отвернулся.
— Ты чего? — мягко спросил Марио. — Боишься?
— Не… не особенно… — Томми вздрогнул: небо прочертил необычайно яркий зигзаг. — Ого! Эта наверняка ударила где-то близко!
— Объявляли штормовое предупреждение, — сказал Марио. — У одного из парней работало радио. Когда я был маленьким, мы угодили в торнадо в Канзасе.
Большой купол вывернуло наизнанку. Хорошо хоть такелажа не было. Помню, один раз…
Голубой свет залил помещение — стало светло как днем. И одновременно с этим трейлер сотряс оглушительный треск. Марио обхватил Томми, мальчик вскрикнул в невольном ужасе.
— Господи… — прошептал Марио в наступившей кромешной черноте и тишине. — А эта небось прямо снаружи стукнула. Может, даже в трейлер. Томми, ты как?
— Нормально, — выдавил мальчик. — Просто… просто испугался. Говорят, если слышишь звук, значит, ударило не в тебя.
Внезапно он очень отчетливо ощутил тяжесть теплого тела и обнимающие его руки. Марио начал приподниматься, но Томми притянул его обратно и с вызовом сказал:
— Я теперь не сплю. И… и ты тоже. И я знаю, что делаю.
Он успел услышать, как стучит сердце — в тяжелой тишине, несущей возможность отказа. Потом Марио вздохнул и поцеловал его.
Томми никогда не думал, что Марио его так поцелует, а затем понял, что до этой секунды не знал о поцелуях ровно ничего. Этот первый поцелуй он воспринял по-детски, пассивно. Но к тому времени, как Марио поцеловал его снова — секунд через десять — он, хотя и неотчетливо, осознал бездну, которую перешел — в буквальном смысле молниеносно.
Происходящее не было больше тайной и несколько пугающей маленькой игрой, сыгранной в темноте, согласием на нечто довольно неприятное ради секундного удовольствия. Это было совсем не то. Томми не знал еще толком, что это будет, но страстно желал узнать. Вспышка молнии — на сей раз не столь катастрофичная — снова высветила лицо Марио, и Томми — свободный теперь от большей части смущения и робости — приподнявшись, поцеловал его.
— Ты хочешь…? — нерешительно осведомился Марио.
Томми понял, что Марио сейчас говорит с ребенком, которым он был в тот первый раз. И ему вдруг стало стыдно, едва не до дурноты стыдно за то притворство.
Как он прикидывался спящим, стремясь урвать кусочек тайного скрытого наслаждения. Теперь Томми чувствовал себя совершенно иначе. Но знал, что Марио не понимает, как сильно он изменился, что Марио боится даже попросить большего, чем уже получал: разрешения ласкать безответное тело, уверенности, что не встретит сопротивления. Неожиданное, почти болезненное сочувствие накрыло Томми, когда он сообразил: он думает, что даже такого просить — слишком много.
Пытаясь отыскать способ выразить свое новое знание, Томми обнял Марио за пояс, чувствуя обнаженную кожу под пальцами, стараясь — с неведомым ранее порывом нежности — приласкать. Неискушенно, маленькими шажками он пробивался через собственную неопытность, силясь найти слово или касание, способное обнаружить его чувства.
— Конечно, хочу, — прошептал он. — Я думал, ты понимаешь. Только… только… чего хочешь ты? Ты же… просто… просто… баловался. Не хотел… делать того… что могло бы напугать меня…
— Да, — с изумлением признался Марио, — но я не понимал, что ты это знаешь. Как ты узнал?
Не сознавая грубоватой поэзии собственных слов, Томми рассеянно откликнулся:
— Когда ты поцеловал меня, я понял, насколько больше должно…
Губы Марио заставили его умолкнуть. Вздрагивая почти в экстазе в этих сокрушительных объятиях, Томми по-прежнему чувствовал в Марио некий ужасающий железный контроль, словно парень все еще боялся.
— Господи, ты же ребенок, совсем ребенок… — выговорил тот хриплым шепотом. — Меня кнутом выпороть надо… Черт подери, Томми, ты знаешь, что за это меня могут посадить?