Яна ощутила странное родство с этим медным пенсионером-уродцем: она так же потрепана и утомлена, ее тоже жизнь в последнее время не щадила. И все же они оба добросовестно исполняют свой долг – а как же иначе?
На слабом огоньке горелки чайник начал тихо вздыхать, где-то в его недрах зарождался еле слышный тонкий писк. Это отрывались от дна крошечные пузырьки воздуха, скрипели старые латаные швы.
Яна зажмурилась и тихо, надсадно застонала в унисон с чайником. Стало как будто полегче.
– Тебе помочь?
Она рывком обернулась на насмешливый хрипловатый голос. Сердце скакнуло перепуганным зайцем, но Яна тут же нашлась:
– Да я тут фрукты режу, раз тортик не пошел…
Недрогнувшей рукой она взяла со стола пакет с парой яблок и бананом (последние! берегла на утро!) и покорно протянула их Нике.
– Сейчас доску и нож сполосну!
Они стояли вдвоем у стола, почти соприкасаясь локтями, как две закадычные подружки. Ника сноровисто нарезала подувядшие фрукты, а Яна маялась, неловко теребила вентиль горелки. Синие лепестки пламени то жалобно затухали, то бодро взвивались к блестящим бокам чайника.
В конце концов Яна решилась. Ведь оставались считаные секунды, пока они с Никой наедине, и можно задать любой вопрос.
– Николь, Вы с Сидом… Ну…
Она пришибленно умолкла. Выговорить мучившие слова оказалось слишком трудно.
Ника отложила нож, уперла руки в бока и поощрительно кивнула. Яна прокашлялась.
– Вы с ним… Так вы…
На секунду их взгляды встретились, Ника уловила панику Яны, и ее кофейные глаза победоносно вспыхнули. Она без запинки выговорила:
– Хочешь спросить: спим ли мы? Ну да, а как же иначе? Мы ведь партнеры.
Ну вот и все. Пол ушел из-под Яниных ног – чтобы удержать равновесие, она неловко схватилась за край стола.
Конечно, она и так знала ответ. И все же услышать его вот так из первых рук, просто и буднично… Невыносимо!
Но ее смятение было неверно истолковано. Ника ласково положила руку ей на плечо, заговорила тихо и раздельно, как со зверьком или маленьким ребенком:
– Да ты не бойся, тебя это не коснется! Ты не мешаешься.
«Не мешаешь. Правильно говорить „не мешаешь“».
Яна тупо молчала. Все верно: снова она оказалась никчемной вещью. Как старый колченогий стул, который лень вынести на помойку. Его милостиво задвигают в пыльный угол, предел его мечтаний теперь – снисходительное «живи пока, не мешаешь».
– А зачем ты спрашиваешь? – Ника заметно оживилась. – Хочешь знать, как все произошло? Я расскажу!
Конечно, Яна не хотела ничего знать. Сейчас она вообще ничего не хотела – разве что добраться до постели, заползти раненым зверем под одеяло и проспать лет сто. Она бесконечно устала – не нашлось сил даже покачать головой.
– Он мне тогда реквизит помог до дома довезти, – Ника задумчиво потерла бровь. – Я ведь живу на последнем этаже, в мансарде. Ты знала? Старый фонд, лифтов днем с огнем не сыщешь. Петроградка, чтоб ее…
Она говорила с радостным возбуждением, по щекам разлился лихорадочный румянец. Что это – желание выговориться, облегчить душу? Да полноте, разве у подкидышей-эльфов бывает душа?
– Зато вид какой! Крыши, дворы-колодцы, Крестовский зеленеет… Ну, это летом, сейчас одна серая муть за окном.
Ника словно и не замечала застывшей гримасы неприкрытого страдания на Янином лице.
– Короче, – она весело тряхнула головой, – поднял он мне реквизит. А метро уже закрыто, спешить вроде как некуда…
«Как некуда? А ко мне?!»
Яна до боли впилась ногтями в похолодевшие ладони. Теперь уже слишком поздно. Теперь она выслушает все до конца. По крайней мере, она будет знать…
– Ну я чай предложила. А сама коньяк тащу, – Ника хихикнула. – Хороший! Прикинь, еще с прошлого Нового года бутылка стоит, а выпить то некогда, то не с кем.
Как пошло и нелепо – болтовня на кухне, будто сцена из дешевого сериала! А ведь впору бы выть, бросаться на стены. Но Яна только машинально кивала в ответ.
– А амиго-то твой вроде и не против был. Пара глотков, и понеслась: «Николь, ты звезда! Ты гвоздь программы». А сам – потихоньку мне руку на колено…
Ника отправила в рот кусочек яблока и прижмурилась, явно смакуя момент.
У Яны перед глазами встала до боли четкая картинка. Студия-мансарда, заваленная сверкающей цирковой бутафорией; широкая тахта с горой подушек; Сид беззаботно ухмыляется, пускает в скошенный потолок колечки дыма, словно невзначай пододвигается ближе…