До Сида донеслась брань на чужом языке. Он упрямо мотнул головой и преодолел последние метры, не сбавляя шага.
– Ты что тваришь? А?! Ба-а-алной! А ну, с дароги!
Густой южный акцент водителя подсказал Сиду, как вести себя дальше.
– Брат, прости! Подкинь в город, очень надо! – Сид умоляюще схватил узбека за плечо. – У меня мама в больницу попала! Сейчас, только что!
Водитель помедлил, хмуро изучая лицо Сида. Было очевидно, что он взвешивает его слова.
«Ну же, поверь мне!»
– Очень срочно, брат! – Сид умоляюще наморщил лоб, приплясывая от нетерпения.
– Са-адис, – наконец кивнул узбек.
«Газель» тронулась.
Спустя пару минут водитель заговорил:
– Мать – это святое. Как не помочь? А что случилось-то?
– Сердце прихватило, – мрачно обронил Сид.
– А-а-а… Пожилая совсем, да?
Сид быстро прикинул в уме. В этом году его матери исполнится пятьдесят пять, и в последний раз он видел ее девятнадцать лет назад. Он сокрушенно кивнул:
– Восьмой десяток пошел.
Водитель сочувственно цыкнул.
«И не стыдно тебе, приятель?»
Прислушавшись к себе, Сид понял: не стыдно. Ни перед водителем, ни тем более перед матерью – она его бросила, не он ее!
«Отчаянные времена – отчаянные меры».
А положение и правда было отчаянным. Сид не хотел думать о том, что будет, если он опоздает. Его квартира, наполненная чужими людьми в форме, отделение полиции, участковый и все, что последует затем… Нет, он не выдержит этого снова.
«Сука, как она может так со мной поступать?!»
Июньская ночь два года назад, то время, когда прозрачные рассветные сумерки тают, светлеют на глазах. Свет заливает комнату, и постепенно все очертания становятся до безжалостного будничными и трезвыми, только по углам еще остается уютный сумрак легкомысленной белой ночи.
Простыни на постели сбились, подушки раскиданы как попало. В углу на полу работает проигрыватель, но пластинка давно закончилась, из динамиков льется негромкое шипение. Всю ночь комнату освещали свечи. Теперь почти все они потухли, только на столе еще мерцает одна, толстая, винно-красная. Когда потухнет и она, закончится эта ночь.
Сид берет свечу в ладони, подносит огонек к лицу, вдыхает. Расплавленный воск пахнет гранатом.
Ночь, сгоревшая как одна сигарета. И все же этой ночью они делали невозможное, они были почти что боги.
– Иди сюда, – хрипловатый голос Лизы звучит полусонно, в нем маняще переплетаются приказ и нежность.
Она лежит на постели голая, с закрытыми глазами. Ее маленькая грудь с напряженными сосками почти неподвижна – можно подумать, что она не дышит. Только пальцы плавно скользят по животу, рисуют на нем замысловатые узоры.
Сид смеется.
– Не спать, бэби. У меня для тебя кое-что есть.
Он склоняется над столом. На осколке зеркала еще осталось то, что может продлить их ночь, а значит, спать не нужно вовсе.
Он чертит две дороги, резко затягивает одну. Розовый порошок исчезает с серебристого стекла, и Сид снова чувствует, что сегодня он может все.
Только вот свет, свет бьет по глазам, заставляет щуриться и отвлекает. Сид подходит к окну и опускает шторы из плотного небеленого полотна. Переворачивает пластинку на проигрывателе, и реальность, посрамленная, отступает прочь, растворяется в бесконечной ночи.
«Show must go on, не так ли, приятель?»
Интересно, рок лучше всего звучит на виниле, потому что они ровесники?
Сид бережно, как величайшую ценность, берет со стола осколок зеркала и садится на постель.
Лиза кладет ладонь на его голое бедро, и Сид чувствует, как подступает нетерпение. Он снова в игре, и плевать на реальность.
– Догони меня, бэби!
Лиза наклоняется над зеркалом. Сейчас она такая беззащитная и мягкая, без своих привычных очков в строгой оправе, без непробиваемой холодной иронии, давно въевшейся в самую ее суть. Сид успевает заметить, как в свете последней свечи среди ее гладких черных волос блестит один седой.
«Сколько лет мы знакомы – шесть или восемь?»
А Лиза уже откидывается назад на подушки, увлекает его за собой. Она смотрит на него, не мигая, и Сид видит, как расширяются ее зрачки.
– Иди сюда, – повторяет она, и на этот раз он не может отказать.
От Лизы пахнет миндалем, сандалом и сигаретным дымом. Она обнимает его и шепчет:
– Я хочу умереть в этой комнате, на этой постели. Потому что ничего лучше со мной все равно уже не случится.