— Пусть орет. Но ребенка мы ей не отдадим, — спокойно сказала Аня. — Вот приедет отец, пусть делает, что хочет…
Парасковья собиралась в дальнюю дорогу и замесила тесто на подорожники. Тесто теперь пыхтело на печке в большой кастрюле, укрытой платком, и Парасковья то и дело поднималась по приступочкам и проверяла его — не ушло ли? Тут, на печке, и застала ее прибежавшая Алда. Она запыхалась, и, пока сидела на лавке, приходя в себя, Парасковья глядела на нее пристально и строго.
— Ну, чего скажешь? — спросила она наконец.
— Никак не отдает, — сказала Алда, виновато помаргивая, наблюдая за выражением лица своей повелительницы. А Парасковья, вопреки Алдовым ожиданиям, нисколько не рассердилась. Нет, она вовсе не передумала ехать, но вот за какой-то последний час заколебалась в принятом было решении ехать с ребенком: ей казалось, что будь она с ребенком на руках, все двери в Москве перед ней откроются, все очереди на вокзалах перед ней расступятся… Но вот она вдруг с какой-то внезапной трезвостью осознала, что за ребенком потребуется уход, его нужно будет пеленать, кормить молоком из бутылочки, да мало ли что еще! — и Парасковья, никогда не имевшая детей и не терпящая даже крика и плача чужих детей, испугалась. Правда, собирается с ней в дорогу и Глебиха Тарычева, молодая и крепкая бабенка, да ведь надежда во всех этих тонких делах на нее худая, — если на что Глебиха и годится, так только мешки таскать и покорно исполнять всю грубую работу, которую ей велит Парасковья. Да, пожалуй, что это и к лучшему — без ребенка. Но, не меняя строгого и сосредоточенного выражения лица, Парасковья глянула в угол на иконы и сказала:
— Ну что ж, на все воля божья. — И перекрестилась. — Может, так надо, — добавила она покорно, словно мирилась с высшей волей.
Алда перевела дух и, пав на колени, закрестилась, припадая лицом к полу, невнятно, быстро шепча благодарение деве Марии.
Парасковья, косо, снисходительно глянув сверху на Алду, пошла в заднюю избу, потому что кто-то громыхнул в сенях дверью. Это пришла Евдокия Аверяскина, жена председателя сельсовета, женщина толстая, громоздкая, с белым широким лицом. Она сбросила с плеча довольно увесистую торбу, отдышалась, села на лавку и концом платка вытерла запотевший лоб. В торбе были подсолнуховые семечки, которые Парасковья с Глебихой должны будут пустить на продажу в Москве, а деньги пойдут для дела, ради которого они и едут.
— Вот справка, — сказала Евдокия и, пошарив за пазухой, достала помятую четвертушку бумаги.
Парасковья разгладила бумажку, поднесла ее к лампе. Химическим карандашом там было написано так:
Дана настоящая гр-ке с. Урань Сенгеляйского р-на Мордовской АССР Фоминой Парасковье Фоминичне в том, что она действительно имеет на своем участке посев подсолнуха и действительно рассчиталась по сельхозналогу и всем другим платежам.
Внизу стояли подписи, зашлепнутые расплывшейся невнятной печатью:
Подпись Захарыча была в виде закорючки, но Парасковья догадалась, что это та же рука доброго Ивана Филипповича.
— Ладно, хорошо, — сказала Парасковья.
— Как не хорошо-то, — ответила Евдокия, — она одна, может быть, из гостей, бывавших здесь, не робела перед Парасковьей и чувствовала себя в этом доме едва ли не по-хозяйски. — С таким документом куда хошь поезжай, никакая милиция не остановит.
Парасковья промолчала. Она-то знала, что не впервой Аверяскину такие справки выписывать. И правда — не слышно, чтобы у людей случались неприятности с такими справками, — надежный документ.
— Легкая рука у Ивана твоего, — сказала Парасковья. И, быстро перекрестясь, добавила громким шепотом: — Помогай ему, царица небесная!.. Огради раба божьего Ивана от всяких козней дьявольских, от глаз завидущих, от наветов, от наговоров… — И, поглядывая на Евдокию из-под опущенных век, Парасковья видела, каким благодарным восторгом слезятся глаза Евдокии.
— Не погадаешь ли? — тихо спросила она, когда Парасковья замолчала. И та кивнула согласно: погадаю, мол, потерпи немножко.
Предприятие, которое давно замышляла и вынашивала Парасковья, было очень серьезным, и когда она трезво и ясно понимала это, то у нее опускались руки и никуда не хотелось ехать, ни о чем хлопотать. Но вот при людях, под этими трепетными взглядами своих подруг и единомышленниц в ней пробуждался боевой дух, злая решительность, и само дело вовсе не казалось таким уж безнадежным.