А Сольгейр был уже над маном и хотел было нанести ему последний удар, как тот, изловчившись, перерезал горло сам себе. Меч Сольгейра только поднял фонтан из водяных брызг и щепок. Мана на поверхности уже не было.
Сольгейр, постояв немного во весь рост, только махнул рукой, обернулся на полночь и восход, высмотрел там что-то и понуро опустился на бревна, усевшись на их перекрестье. Сражаться было больше не с кем. Все, кто смог хоть немного задержаться на кромке жизни после гибели корабля, теперь были уже по ту сторону. Только пятеро, из коих пятерых имен двоих Зорко и вовсе не знал, остались здесь, посреди моря, на жалких обломках.
Зорко вдруг понял, что хочет пить. Хочет так, что, кажется, готов осушить колодец целиком. Перед глазами вдруг возникло видение родничка у подножия холма, поросшего ельником, что был в двух верстах к полудню и закату от печища Серых Псов.
— Что ты увидел там, Сольгейр? — подняв голову, едва слышно вымолвил Труде: губы у него были разбиты.
— Корабль, — коротко отозвался Сольгейр. — Это Хаскульв.
Глава 4
Подарок моря
Не дождавшись Сольгейра в условленном месте у мыса в условленный час, Хаскульв справедливо рассудил, что задержать морского кунса могли только враги. Но Хаскульв опоздал.
Два кунса сидели теперь друг против друга на скамье и негромко переговаривались. О чем был их разговор, Зорко не слышал, да и не хотел слышать. Рядом с ним лежал Труде, переодетый в сухое и чистое и закутанный в шкуры. Сегвана мучила лихорадка Ледея, что не дает человеку и в печи согреться. Зорко знал травы, что могут помочь от Ледеи, знал и другой способ. Но на корабле трав не было. Нельзя было поступить и по-иному. Мужчину от Ледеи могло спасти животворное тепло женского тела, но и женщина, будь она у Труде — а у такого храброго воина, да еще и острого на язык, она наверняка была, — теперь осталась далеко в Галираде.
Ладья шла на полночь и восход, к мысу, замыкавшему залив, в который впадала великая Светынь. Там, у мыса, Хаскульв должен был дождаться вельхского мастера Геллаха, чтобы переправить Зорко к нему на корабль. Там же, на самом носу, стоял сегванский поселок. Там и предстояло высадить больного Труде, чтобы остающиеся до времени в Галираде Сольгейр и двое его воинов отвезли его на двор к Ульфтагу.
Прежде чем идти к мысу, корабль Хаскульва подошел к сгоревшей ладье Сольгейра. Плавать на ней больше не привелось бы никому. Дерево прогорело до угольев, и черные борта лишь на вершок возвышались над волной. Один только черный дракон уцелел и недвижным змеиным взором оглядывал пустую даль. Сольгейр, взяв топор, спустился на черные доски и, громко вознеся молитву и бросив в воды пищу и совершив возлияние, принялся рубить дракону шею, чтобы забрать его с собой. Дракон этот не был побежден ни в одном сражении, и ему предстояло венчать собой новый корабль Сольгейра.
Куда пропала Фрейдис, не знал никто. Должно быть, ее сразила стрела или меч какого-нибудь ошалелого мана, а может быть, она утонула или, того хуже, сгинула в аррантском огне. Гибель в сражении на море была для сегванов обычным делом. Никто не горевал и не предавался унынию. По тем, кто пал в битве, сотворили скорый погребальный обряд, принесли в жертву Храмну, Хрору и Хриггу черного петуха, свинью и ягненка — животных и птицу иногда возили на особенно больших сегванских ладьях для того, чтобы в долгом пути получать в пищу свежее мясо. Потом, уже на берегу, будет по павшим шумная и долгая тризна. Ныне же сегваны были в походе, и ничто не могло сбить их с однажды выбранного курса: сегваны верили в богов, но боги были хозяевами в своих чертогах и мирах; здесь, на земле, сегваны верили в себя.
— На волнах ларец! — раздался сверху крик дозорного.
У сегванов не было в обычае постоянно держать кого-то на макушке мачты, но здесь, в виду берегов, и особенно после того, что произошло только что, дозорного выставили. Он и увидел на воде какой-то предмет, похожий на ларец.
— Какой ларец, Локнит? — гаркнул в ответ Хаскульв.
— Плетеный короб из бересты! Сольвенны любят такие! — был ответ.
Зорко чуть не подскочил на месте: это не могло быть что-либо другое, как только его короб! С чего бы это по океан-морю близ устья Светыни стали плавать берестяные короба? Зорко уж смирился с мыслью, что к Геллаху придется идти с пустыми руками, зане все работы Зорко и все его приспособления для рукомесла и художества сгорели в огне или канули в пучину. Но боги и на этот раз оказались к Зорко благосклонны: знать, лук его не дал более ни единого промаха, и предсказание Сольгейра-кунса сбылось.