— Ты будешь учить меня аррантскому? — спросил Зорко.
— Всеобязательно, — кивнул Геллах. — Язык Аррантиады звучен и прекрасен. Иной раз я думаю, что дивное мастерство аррантов суть плод от красоты их языка, а не язык — росток красоты аррантских изображений, как полагают многие.
— Я не знаю. У меня есть книга на языке аррантов, но я не могу ее прочесть, — поведал Зорко. — А без того я не разумею тех картин, что в ней помещены.
— Я научу тебя аррантскому. Прости мне мою неосведомленность: умеет ли твой народ записывать изреченное? — осведомился Геллах.
— У нас есть буквицы. Ими записана наша Правда.
— А что еще, кроме закона? — продолжал выказывать любопытство вельх.
— Грамоты пишут, если из рода в род надо передать важное или договориться о чем, а договор скрепить перед богами, — объяснил Зорко.
— А для иного?
— Для чего же еще? — пожал плечами Зорко. — Я пока сам думаю, что это арранты в таких толстенных книгах пишут?
— А как же передавать знания? Как делиться с другими тем, на что вразумили тебя боги? — вопросил Геллах.
— На то матери рода есть, кудесники и просто старики да родители. Наставники еще, — рассказал венн, удивляясь немного неосведомленности мастера. — Лепо ли на такое буквицы изводить? А на что боги нас вразумили, то и передаем из века в век.
— А если что новое узнаете? — опять спросил вельх, и Зорко показалась хитринка в его взгляде.
— Что боги и предки дали, то и добро. Иного не ведаем. Так матери рода говорят, — отвечал Зорко.
— Разве боги всем дают одно? Почему ж люди столь разные? — принялся выспрашивать Геллах, как только что делал это Лейтах. Но наставник делал это по-иному: Лейтах пытался, получив ответ, доказать что-то. Геллах просто желал знать.
— И одно дают, и располагают розно, — отвечал Зорко. — Что дадено тебе, сам с тем и живи, а другим и так видно будет, каков ты есть.
— Так ли ты поступаешь, как сейчас сказал? — спросил вельх, опять усаживаясь на скамью за столом.
Зорко задумался ненадолго.
— Нет, — честно отвечал он. — Однако и то по мне видно. Да и ты вот спросил — не зря, видать.
— Не зря, — согласился вельх. — Мир мудро устроен. Если боги захотели говорить через тебя — говори; если нет — слушай, что говорят те, кому это дано, и передавай тем, кто не слышит. Я научу тебя словам. Что говорить, и говорить ли вообще, ты решишь сам. Теперь твой черед. Можешь спрашивать меня о чем угодно.
Зорко не все понял из того, что сказал ему только что Геллах. Однако он уяснил, что читать по-аррантски вельх его научит. А еще понял то, что никто здесь не будет ставить ему запретов, но он сам должен будет поставить их.
— Скажи, Геллах, много ли теперь у тебя таких, как я?
— Этот год не слишком щедр на новых учеников. Кроме тебя у меня есть еще шестеро. Скоро вы познакомитесь.
— А много ли стран ты видел?
— Немало, — усмехнулся Геллах.
— Больше, чем Пирос?
— Думаю, что меньше, — вновь улыбнулся Геллах. — И много меньше, чем сегваны и саккаремцы. В моей лавке свои диковины, — добавил он.
— Правду ли сказал Турлох, что ты суров с учениками?
— Правду, если ученик не знает, зачем он пришел ко мне.
— Я пришел за этим…
Зорко в который раз полез за пазуху и извлек оттуда подарок черного пса.
— Хочу знать, зачем это и как.
— Позволь, — попросил Геллах и взял ошейник.
Он повертел его, рассмотрел внимательно, пошевелил губами беззвучно, кивнул зачем-то сам себе и возвратил находку Зорко.
— Такие вещи сами рассказывают о себе, если хотят. Я могу лишь пояснить, что значит каждая часть этого предмета, но не знаю наверняка, что являет он в целом. Сейчас лишь скажу, что тебе повезло: не отдавай никому этот ошейник, и тебе может открыться больше, нежели ты сам предполагаешь. Но не удивляйся, если станешь свидетелем вещей и явлений необычайных и необъяснимых. Не удивляйся и тому, если ничего подобного не произойдет.
Зорко по-новому, с некоторой опаской взглянул на ошейник: не зашевелится ли он сейчас в руке? Ошейник не шевелился.
— Скажи тогда, добрая ли это вещь або худая? — спросил венн.
— Ни одна вещь не станет доброй или злой, пока не будет использована на добро или во зло, — ответил Геллах. — Одним языком можно судить о боге, и им же можно клеветать.
— Что ж тогда посчитать за добро? А что за зло? — Зорко вовсе не нужен был ответ, но получалось, что теперь он принялся испытывать Геллаха.
— А ты разве сам не знаешь? — отвечал Геллах. — Хорошо, так отвечу: добро там, где намерения твои истинны; зло — там, где ложны. Помни всегда: ты — суть жребий. По тебе, как по лучине длинной или короткой, судьба на других гадает. Только ты — не лучина, когда о намерениях своих думаешь. С кем ни столкнет тебя жизнь, знай: ты — его жребий. Выйдешь выше — дашь добро; умалишься — выйдет горе. Истинно ли поступил, что пришел ко мне, а не остался у Пироса?