Венн нагнулся, зачерпнул ладонью: в ручье текла обычная вода. Студеная, чистая и мягкая, а отнюдь не пиво. И яблоня позади изникла куда-то, сменившись серым валуном, лежавшим в пожухлой вялой траве.
На всякий случай Зорко бросил в ручей камешек: не провалится ли сквозь дно? Не провалился, и венн смело шагнул в ручей. Было мелко, и вода едва доходила ему до середины голени. Перейдя через ручей, венн встал рядом с собакой.
— Ну, веди, — сказал.
Пес еще раз посмотрел на человека, удостоверился, что тот намерен идти дальше, и затрусил вперед.
Лейтах рассказывал, что в трех днях пути от Нок-Брана есть старый заброшенный дом с двором. Раньше там жила одна семья, и из поколения в поколение двор переходил от отца старшему сыну. Но вот случилось так, что последний хозяин умер, оставив лишь дочерей. Те разъехались с мужьями по ближним и дальним селениям, а младшая и вовсе уплыла в Галирад. Все, и отец Лейтаха тоже, говорили, что она была самой красивой девушкой в округе и духи обязательно забрали бы ее к себе.
Мать девушек умерла еще до того, как уехала младшая, и дом опустел. Выстроен был он на совесть и ветшать не собирался, а потому духи, конечно, облюбовали его. Черная собака, если кто шел мимо ночью или в сумерки, всегда бежала рядом с прохожим, не приближаясь, впрочем, к нему, держась на расстоянии сажени. А после, когда человек выходил за низкую каменную ограду, что отмечала поле, бывшее во владении той семьи, садилась у прохода и все сидела так и смотрела вслед, покуда можно было ее видеть и пока силуэт ее не сливался с ночным сумраком.
Чем дальше к закату, тем более сужалась лощина, а склоны ее становились все выше и круче. Деревья толпились уже довольно густо, и раскидистым и широким дубам негде становилось разрастись. Они уступили место кленам, и высоко еще стоявшее солнце тонкими золотыми лучами пронизало красноватую с желтой каймой листву.
Лощина эта завершается тропой, которая вьется, поворачивая то вправо, то влево, по крутому довольно склону, поднимаясь в холмы. Место это также известное, и часто видят здесь высокую, статную и красивую женщину, которая иной раз поднимается вверх по тропе, а иной раз сходит вниз. Поговаривают, это жена одного из вельхских кнесов, что правил в этих местах когда-то, лет с тысячу назад. Воевали тогда по всякому поводу, особенно вздорили из-за овец и коров, и, если у кого в стадах появлялась особенно замечательная чем-то скотина, тотчас съезжались охотники за нее поторговаться. А если хозяин не уступал или торг выигрывал тот, кто, по мнению соперника его, никак выигрывать не должен был, у воинов по всему восходному берегу мечи, что были в ножнах, на четверть мизинца из ножен выступали, а те мечи, что висели на стене, начинали вертеться, как неуемные, пока их не снимали со стен и не начинали готовить к бою. Был меч и у черноволосой королевы в белом одеянии, но она-то, хоть и владела искусно оружием, не променяла любовь на бранные утехи.
Псу надоело бежать впереди, и он теперь отбегал и вправо, и влево и позволял себе отстать, чтобы принюхаться к чему-нибудь замечательному. Иной раз пес оказывался впереди, потому как не хотел следовать прихотливым изгибам тропы и преодолевал подъемы напрямик. Склон завален был каменьями и густо порос лещиной, так что Зорко ломиться сквозь подлесок не хотел. А тропа в самых крутых местах сменялась крепкими гранитными ступенями. Их вытесали или сложили тут в те же самые давние времена, когда вельхи морские жили при многих кнесах. Тогда люди, хотя и воевали много и были горды и яростны, проливая свою и чужую кровь, любили, как ни дивно, более тесать камень и возводить стены и башни, нежели ковать и усмирять такое податливое с виду железо.
«Тогда люди не только верили в духов, но и умели распорядиться той силой, какой сейчас у нас, людей, не осталось, — говорил об этом все тот же старый Снерхус. — Вся сила эта ныне осталась у духов, и они поделились бы ею, но люди обратили свои сердца к холодному железу, а духи его не любят. Это довольно чувственные создания и, хоть бывают могучими, предпочитают более тонкие вещи: серебро, к примеру, или камень».
Клены сменились рябинами, уже вовсю полыхавшими, а лещина пропала в густой высокой осоке, когда Зорко выбрался наконец в неглубокую ложбинку меж двумя круглыми и лысыми совершенно холмами. Солнце, то возникавшее в просветах, то скрывавшееся за камнями, откосами и листвой, прошло уже середину своего пути и медленно стало клониться к закату. Идти оставалось уже недолго, но Зорко знал, как скоры сумерки грудена-месяца, а потому прибавил шагу. Хотя ему и говорили, что в долине ручья Черной Ольхи, кой течет как раз под холмом, где стоят руины замка великанов, полно и камыша для ложа, и сухого дерева, и дерева вообще, венн поторапливался.