Камыш на ручье шелестел в легком низовом ветерке и пел свою вечную влажную песню, и ему отвечали ветвистые и кряжистые серебристые ивы, росшие у самой воды, красуясь серебром своим на темно-зеленом, почти черном цвете ольховой листвы.
Зорко сидел на большом камне, один бок которого омывала вода, и болтал ногами, опущенными в ручей. Вода, хотя и стоял груден-месяц, была теплой и ласковой, мягкой и обволакивающей, убаюкивающей, уносящей усталость и пыль неблизкой дороги. Зачавкала вязкая и сырая земля, и пес, подошедший сзади после того, как вдоволь нагулялся по ольховому леску, понюхал воду, чихнул смешно и осторожно погрузил в поток передние лапы. Он остановился так, замерев и проверяя свои ощущения. Потом забрался в воду по брюхо и поплыл, погрузив голову чуть не до ушей, только черный нос уверенно торчал над поверхностью и сопел шумно. Проплыв туда-сюда саженей пять, пес выбрался на берег и отряхнулся, вертя всем телом, будто веретеном, от носа до кончика хвоста.
Зорко все это время чувствовал, что кто-то за ним наблюдает, но, кто это был, венн сказать не мог. Да и не мешал ему этот взгляд ничуть, потому что был рассеянным и направлен был отовсюду и на все, и на него, Зорко, и тут же сквозь него. Может, это ручей изучал окрестности, проникая в происходящее чутьем единого гибкого тела своего от истока до устья, а может, лес ольховый стерег свой покой, или холмы неусыпно следили за током времени.
Когда Зорко возвратился к руинам, призрачные всадники у восточного овида уже закончили свои скачки и изникли куда-то, оставив после себя еле слышный ветер, доносящий шепот невнятного и неведомого языка и хмельной вкус отдаленной недоступной тайны. Солнце стояло уже совсем низко: если вытянуть перед собой руки и одной ладонью подхватить его под нижний его край, а другой ладонью накрыть сверху макушку дальнего холма, то меж ладонями по вышине выйдет локоть, не более.
В такие часы духи еще не выходят на поверхность холмов, и напрасно сейчас ходить и пытаться их обнаружить, заглядывая под каждый куст волчника или боярышника, проверяя каждую ложбину. Душа, однако, уже полна предчувствия удивительного, и тому, кто готов воспринять и принять сердцем то, что готовят ему сумерки, являются несомненные знаки того, что ожидания его не будут обмануты. То вдруг зашуршит что-то по траве, будто торопливые чьи-то шаги, то вздрогнет почва, словно поблизости ударили о нее конские копыта, то отзвук голоса, то вспыхнувший и погасший внезапно свет явятся из ниоткуда и канут в никуда, то на углях костра возникнут и исчезнут тут же огненные письмена, так что и прочесть их не успеешь.
В круге, выложенном камнями, Зорко развел небольшой огонь. Небольшое помещение, впрочем, тут же заполнилось приятным теплом, и венн даже снял куртку. Камень, из которого сложены были древние крепости, обладал свойством не съедать даримое очагом тепло, но лишь не выпускать его наружу, а ветру и хладу, правившим за стенами, напротив, не давал доступа внутрь. Позже, когда солнце зайдет совсем и пытливые звезды начнут заглядывать под свод, чтобы посмотреть, кто это сегодня зажег в холмах одинокий огонь, отвечая им, Зорко намеревался занавесить проем широким плащом и так обезопасить себя от утреннего морозца, что поутру уже серебрил зеленую пока траву холмов инеем.
Пес, пока Зорко грел в берестяном котле воду и готовил себе ужин, уходил куда-то и время от времени появлялся, проверяя, на месте ли венн и все ли с ним ладно. Наверное, пес охотился, скорее всего мышковал, потому что, принюхиваясь к запаху готовящейся еды, не просил у Зорко кусочки, а снова пропадал.
Закат Зорко пропустить не смел. Открыться ночи, не поблагодарив небесный огонь, не проводив солнечное колесо повозки бога Дажа, было против обычаев веннских, и допрежь всего против себя. По ночам часть души человека возвращалась на небо вместе с этой повозкой и горела там звездой, одной из многих, а наутро снова возвращалась, вместе с солнцем. Делалось это для того, чтобы ни один человек, на свет рожденный по благословению богов, не остался ночью без их призора, когда без света в мире всякие удивительные вещи могут твориться и душа во сне уходит бродить по земле. Могут увести душу к себе навьи-предки, когда загостится она у них, либо духи неведомые, вроде встречника, или волшебные птицы, как Сирин, могут завлечь ее к себе или просто унести, или, что всего страшнее, может попасть она к Худичу в черные трещины, и оттуда уж назад не выбраться. Но когда сохранил хоть частицу души в своих владениях рачительный Даж, не останется человек пустым и бездушным и помнить будет о добром и худом, и совесть его, что внутренним светочем служит, не погаснет.