Ветер уже не рвал занавешивавший проем плащ. Да и проема никакого не было. Стена с высокой дверью посредине, не такая мощная правда, как та, на коей были выбиты буквы, закрывала нишу. Плащ Зорко лежал тут же, у стены. Дверь была сделана из толстого крепкого дуба, из того, видать, что рос в лощине меж холмами и Нок-Браном. Перезвон молоточков чистым серебром звучал за нею. Зорко толкнул дверь и вышел вон. Пес, втиснувшись меж человеком и косяком, выскочил наружу первым.
За дверью открылся большой зал, свод которого поддерживали могучие деревянные столбы, тесанные из ясеня. Столбы, украшенные резьбой, изображавшей листья, ветви и стебли, венчались резными головами оленей, кабанов, собак и воронов.
В чертоге, пол коего выложен был крупным гладко отесанным пористым камнем, сверху устланным свежим зеленым камышом, царил предутренний полумрак. Посреди чертога пылал кузнечный горн. Две невысокие кряжистые фигуры склонились у огня. Крепыши в два с половиной локтя ростом, одетые в коричневые рубахи и серые порты, в ярко-красных с синим узором остроконечные шапочки и яловой кожи башмаки, ковали из серебра тонкие украшения или заготовки к ним. Они ничуть не походили на мальчиков или карликов. Нет, это были обычные, хорошо сложенные взрослые мужчины, только небольшого роста. Впрочем, рост этот почти не замечался, настолько настоящими и соразмерными выглядели их фигуры. Да они не только выглядели, но и были настоящими.
Пес, увидев кузнецов, неожиданно завертел хвостом и побежал к ним, радостно повизгивая, позабыв разом о волчьем вое, что по-прежнему доносился снаружи. Теперь выл уже не один волк: звери перекликались, и было их не два и не три, а все пять.
«А говорили, здесь великаны живут», — подумал Зорко.
Пес ткнулся мордой в опущенную ненадолго ладонь одного из кузнецов, буйные ярко-рыжие пряди которого выбились из-под шапочки. Тот вздрогнул слегка, а потом, увидев собаку, почесал пса за ушами. Тот, хоть и был в холке едва ниже человека, замер и потянулся блаженно.
Рыжий обернулся и увидел венна.
— Здравствуй, Зорко, — молвил он по-вельхски. Голос у него был густой и приятный, точно прозрачный желтый мед, и слышались в нем нотки, похожие на кошачье мурлыкание. А лицом малый человек оказался приятен: не стар еще, но весь в тоненьких морщинках, не полон и не худ, румян и добр. Глаза у него были зеленые, ровно трава ранним летом. Ровная рыжая бородка окаймляла щеки и подбородок.
— И тебе поздорову, кузнец, — поклонился в ответ венн. — Откуда, коли не тайна, меня знаешь?
— Я всех в округе знаю, — улыбнулся человек своим маленьким ртом, яркими и сочными губами. — А звать меня Кредне. А друга моего — Лухтах.
Второй кузнец тоже обернулся и кивнул венну. Был он худ и смугл, а глаза у него были свинцово-серые, и борода была черная, подлиннее, чем у Кредне. Кивнул и снова принялся за работу.
— А мне сказывали, что здесь великаны живут, — сказал вдруг Зорко.
— Великаны, говоришь? — усмехнулся Кредне, и в каждой морщинке его засветилось по маленькой смешной хитринке. — А ну, пойдем-ка…
Он взял Зорко за руку — ладонь у кузнеца была шершавая и очень крепкая, будто из дуба, — и они вместе с собакой вышли через двустворчатые высокие двери наружу.
Над холмами медленно вставало утро, но мгла и туман все еще заполняли низины и стлались над травой по склонам холмов. Ветер дул свежий и сильный, и волчьи песни вдали не прерывались.
— Смотри, — сказал Кредне, отходя от стены дома шагов на двадцать.
Рыжий кузнец встал так, чтобы ветер дул ему прямо в спину, и расставил в стороны руки. Рукава его рубахи, собранные серебряными обручами на запястьях, были широки, да и порты у кузнеца большой узостью не отличались, так что Кредне уподобился мачте с ветрилом. И тут губы человечка зашевелились, и Зорко почуял, как сила ветра стала прибывать с каждым мгновением. Пес развеселился и принялся носиться вокруг кузнеца, оглушительно лая, но лай его все менее и менее различался за нарастающим шумом ветра. И вместе с ветром мгла и туман вздыбились вдруг разом, огромной волной достали до небес и полетели, взметнутые и разлохмаченные, по воле разъяренных вихрей.
Дивная и ужасная перемена произошла в маленьком кузнеце, он стал точно надуваться по мере возрастания ветра, словно мех из тонкой кожи раздувается, наполняясь дымом костра. Он рос, точно растет парус, поймавший ветер, точно туча, вываливающая свое огромное тело из-за овида. Кузнец наполнялся ветром и рос, приобретая размеры и вовсе исполинские. Вот он перерос Зорко. Вот стал роста саженного. Вот уж и крыша дома оказалась ниже его. Вот и самая высокая ольха стала ему равна. Вот и холм, на коем они стояли, виделся едва ли больше кузнеца. А вот и дальняя гора увидела в нем своего родича.