Пение камней меж тем вовсе смолкло, Зорко далее не упомнил когда, да и свет постепенно стал меркнуть и опадать, и венн поспешил за свивающимися его кругами. В середине круглой площадки лежала белого камня плита, и светящиеся круги, туго вокруг нее свиваясь, начинались от нее.
Чем ближе подходил Зорко к этой плите, тем явственнее различал он на ней какие-то письмена, высеченные в камне и тоже светящиеся багровым и розовым. Он спешил к ним, повинуясь закону сворачивающихся, отмеченных свечением кругов, хотя и слышал, пусть неотчетливо, чьи-то тихие голоса, шепчущие ему что-то предостерегающе на неизвестном языке, и различал темную пророческую речь руин, звучащую вечно и обращенную ко всякому, кто придет сюда. И эта речь не была понятна, и она предупреждала и настаивала, чтобы путник остановился и подождал хоть немного.
Но Зорко торопился, ибо на плите этой виделось ему нечто прекрасное и откровенное, и буквицы уж казались ему знакомыми. Пес вертелся у человека под ногами, мешая тому идти, и повизгивал, всячески пытаясь обратить на себя внимание, но Зорко уже подошел к плите, и никто не был в силах задержать его.
Буквицы, что складывали надпись, располагались странно, будто бы шалашом. Вверху стояла лишь одна буквица, под ней было короткое слово, под ним еще два коротких, и так сверху донизу, будто крутая довольно гора с острой вершиной. Буквицы схожи были с теми, каким научили Зорко волшебники-кузнецы, но чем-то все ж отличались. Зорко остановился перед плитой и принялся разбирать надпись в угасающем неизъяснимом свете, от камней под землей исходящем. В свете солнца плита эта представлялась девственно гладкой.
Руны и впрямь похожи были на письмена кузнецов, но дышали еще какой-то неведомой тайной, коя таилась в самом их расположении. Начертание этих рун отличалось от рун Кредне и Лухтаха тем лишь, что были они не ровными или наклонными линиями, лепившимися к черте-стволу, но ветви эти топорщились от ствола в разные стороны, да и сам ствол не всегда был целым, а иной раз укорачивался вполовину. И все ж, думая быстро, словно кто гнал его, Зорко определил, что какая буква значит и как они друг с другом связаны. И тут же, когда свет стал и вовсе призрачным и запутался где-то в корнях травы, венн попытался прочесть надпись, но получалась несусветица. Тогда, склонившись над плитой, ловя очертания букв, над которыми будто вода смыкались сумерки, Зорко попытался читать буквицы не одну за одной, рядами, а снизу, из середины, зигзагом меняя направление, когда достигал основания. И слово лепилось к слову, и, напрягая зрение, едва не водя пальцами по контурам буквиц, он читал и будто слышал внутри себя нарастающий голос, звучащий чем далее, тем более властно:
Едва дошел он до этих слов, как буквицы вспыхнули внезапно ослепительно ярким пламенем, земля будто провалилась куда-то, и Зорко ощутил, что падает в неведомую темноту…
…На черной, словно обугленной земле, где очнулся он, росла жесткая багровая трава и, подсвеченные кровавым заревом на горизонте, торчали облезлые мелколистные кусты. Позади, взметнув к черному непроглядному небу без луны, звезд и облаков зубцы на верхней площадке, возносилась на крутой высокой горе белая вежа. Вся гора, точно муравейник, тысячей глаз пещер и бойниц смотрела на равнину, и лестница-дорога, выстланная досками, словно мостовые в Галираде, обвивала ее, поднимаясь вверх мимо стен и гротов. За горой лежали черные безмолвные холмы, заросшие редким и мелким лесом и кустарником.
Равнина впереди усыпана была крупными валунами, вдали блестели красным отблеском болотца и мелкие озера. Все такой же чахлый кустарник, только лишь росший погуще, да трава — вот и все, что было на этой равнине. Из сумерек раздалось призывное ржание, и застучали копыта. Это была та самая лошадь, что должна была ныне везти в Глесху пустую до времени повозку.
«Со мною провалилась сюда, что ли?» — подумал Зорко.
Да, видно, и провалилась: не все же на земле лошади были серые и с одинаковой упряжью?