— Это кто такая? — полюбопытствовал Зорко. — Не сестра ли твоя?
— Сестра, — кивнул Андвар. — Только не родная, двуродная. Она дяди моего, Освальда-комеса, дочь.
— А про что спрашивала? — стало интересно Зорко.
— Спрашивала, нравится ли мне, как ты работаешь. А еще спрашивала, умеешь ли ты гребни резные делать. А потом спросила, долго ли ты у нас на дворе останешься, — рассказал Андвар.
— А смеялась почто?
— Сказала, что если я так же научусь по дереву резать, как ты, то любая девица за меня замуж пойти не откажется. Это она шутила так, — объяснил парень солидно.
Тем временем подошел и Ранкварт, остановился, стал работу рассматривать. Дивился Зорко на сегванскую молчаливость: среди сегванов венн точно в лесу себя чувствовал — вроде живые, а молчат, как деревья. Нельзя сказать, что венны сильно многословны были, а все ж веннский умелец или даже просто венн, иного ремесла человек, сразу бы об узоре речи завел, выспросил, как, да что, да сколько времени на работу вышло, где похвалил бы, а где пожурил. Ранкварт пусть хотя бы улыбнулся или нахмурился — нет же, исподлобья смотрел, то ли улыбку, то ли мину кислую в бороду прятал. Наконец вымолвил кунс:
— Легко Хальфдир-кунс по мосту над Текучим Льдом проедет, считаю. Ты хороший мастер, — это уже Зорко предназначалось. — Корабль Хальфдиру готов. Сейчас люди придут сани нести. Иди оденься в новое. Вместе с ними понесешь.
А Зорко и думать забыл, что не он один сегодня от зари до зари трудился. На дворе людно сделалось. Сегваны, по обыкновению не спеша, поспешали. Никто не суетился, а работа ладилась. Тот горшки глиняные расписные нес, тот коня куда-то вел, женщина — корову, девица рыжая тоже прошла, серьезная, перед собой смотрела: видно, и мимо нее скорбь не прошла. Отрезы тканей узорных и простых несла, а еще рубах целый ворох. Однако ж, Зорко увидев, лицом потеплела и улыбнулась светло: белые, ровные, красивые зубы у нее были. Сказала что-то по-своему, хохотнула и дальше пошла — тоже за ворота. И все, кто нес что-нибудь со двора или скотину вел, все за ворота шли.
Венн спохватился, пошел в дом, в отведенный ему закут. Там Андвар ему воды полил, обмыться помог. Новая исподняя рубаха была снежно-белая, из тонкого полотна сделанная, вышивкой красной и синей изукрашена, знаками громовыми и птицами-соколами. Верхняя же рубаха из виданной, да на ощупь незнакомой материи: из белого шелка, тоже с красной охранной вышивкой, конские головы изображавшей. Зорко знал, как нелегко женщинам дается труд ткацкий, как непросто вышивку сделать, не ошибаясь. Знал, а потому оценил щедрость хозяйскую и гостеприимство. Шелк же, как успел венн узнать и дома от людей мимоезжих, и уже по дороге от сегванов услышать, и вовсе на вес золота был. Везли его из какой-то далекой земли через Аррантиаду, а торговали им в Галираде одни только арранты: только им в той далекой стране шелк продавали, а более никому. Тот народ, что шелком владел, секрет шелка свято хранил.
На двор выйдя, увидел Зорко, что солнце уж краем за крыши соседних домов цепляется. Около саней уже стояли трое дюжих молодцев, все в белых рубахах, да только не в шелке. Андвар следом за Зорко вышел, тоже в белое переоделся парень, а и ему шелков не досталось. Смотрел на рубаху Зорко, завидовал. Венну не жаль было рубаху эту Андвару отдать — у венна и своя в коробе лежала, и чистая, и белая, только льняная. Но понимал: нельзя, да и Андвар не примет. У сегванов все так шло, как веками заведено: уж если целый сход собрали, чтобы решить, каково кунса хоронить, то и похороны — строго порядку следовали. Точно указано было, кому где быть, что делать, какую одежду носить, и не Зорко этот порядок менять назначено.
Из ворот появился Ранкварт, тоже в белом шелке.
— Берите сани. Вот Охтар, он укажет, куда нести. За ним пойдете.
Сказав это, Ранкварт тут же исчез куда-то, зато худощавый маленький старик, рядом с широкоплечим кунсом потерявшийся вовсе, теперь заметен стал. Совсем седой был Охтар-бонд, наставник Андвара, волосы под ремешок убирал и бороду не стриг на новый лад, а только расчесывал. Ныне на две пряди он ее разделил и концы тех прядей под ремень заправил. Сухощав был Охтар, жилист, но, видно, немощен уж плотью стал, однако руки у старика красивы были: ровные, ловкие и сильные, как у молодого. Много работал Охтар в последнее время, как Зорко разумел, успеть хотел то, чего раньше не успел, и умение свое Андвару передать.
— Ты на санях узор творил? — спросил старый сегван у Зорко. Голос у мастера на диво звучный, сильный оказался. Должно быть, не только резьбе, но и пению Охтар Андвара учил.