Сани поставили ближе к корме, а после Зорко и его помощники вернулись на пристань обратно, освобождая место следующим за ними. Рядом покачивались на воде другие корабли, принадлежавшие кунсам, коих давеча Зорко видел на тинге. Длиною они были разные, а видом схожи, и на каждом глядел в грядущую тьму свирепый змей.
Тут появился на пристани и Ранкварт.
— На моем корабле пойдешь, — указал он Зорко на самый длинный корабль с самой высокой мачтой. — Без меня только на палубу не сходи. Повремени. Я недолго задержусь.
А люди все шли и несли на погребальное судно одежду, посуду, украшения, ткани, кожи и оружие, и Зорко дивился, как может столь много товара в таком сравнительно невеликом деревянном чреве уместиться. То есть корабль, конечно, казался огромным в сравнении с веннскими лодчонками, но не бесконечен же он был, словно мешок у Дажа, веннского бога? В том мешке носил Даж — бородатый сухонький дед — всякую снедь, вещи разные и несметное число диковин, кои редко кому видеть удавалось. И хоть невелик был мешок с виду, а, сколько из него ни доставали, все не убывало.
Но наконец последние вещи, что кунсу после смерти понадобятся, на корабль поместили, и тут же раздалась толпа, освободив площадку двадцать на двадцать локтей перед сходнями. Встали вкруг площадки воины с факелами. Зорко во втором ряду очутился, вместе с людьми Ранкварта-кунса, и все видеть мог, иначе бы заслонили мужи сегванские роста немалого венну обзор.
Воины и бонды разместились вокруг площадки рядом со своими кунсами и ожидали чего-то. И вот воины, закрывавшие вход на пристань, расступились, и конюхи вывели на площадку трех огромных красавцев вороных. Кони шли смирно и понуро, чувствуя, что их ждет через какие-то мгновения. Понял это и Зорко, и сердце его защемило от печали и боли. У веннов коня приносили в жертву богам только в случае большой неминучей беды или по великому торжеству. Например, если бы вдруг настал великий мор, или война бы грянула, или когда закладывали новое печище. Но чтобы сразу трех! Знал Зорко, что велел обычай дать воину в дорогу коня, но у веннов обошлись бы и черепом конским, в погребение положенным, а здесь… Словно жестокий и лютый кот лесной вышел из мрака годи, на поясе у него висел длинный жертвенный нож. И впрямь как кот, огромным когтем вооруженный, подкрался он к первому коню, остановился, выкрикнул какое-то заклинание, и вся толпа сегванов подхватила эхом последнее слово, а уж годи движением привычным и резким, почти незаметным, рассек коню жилу на горле. Кровь хлынула на доски, конь пал на колени, потом на бок завалился, дернулся еще и издох. Ответом на то приветственный клич был.
А Зорко стоял и думал, неужто и Охтар-бонд, и Андвар, и та, рыжая, сестра его двуродная, тоже со всеми вместе кричат и ликуют?
А годи уж второе заклинание кричал, и второй конь пал так же, как и первый, и опять толпа подхватила выкрики кудесника.
Третий конь то ли поноровистее двух первых оказался, то ли крики его растревожили, но стал брыкаться и вырываться. И вырвался бы, но годи, даром что в годах был, одним прыжком опять перед конем оказался и, не боясь под копыто попасть, дело свое кровавое сделал. В третий раз прозвучал дружный возглас, и стихло все. Тела конские воины на носилки, заранее заготовленные, с трудом возложили и, подхватив по семеро с каждой стороны, на корабль снесли. И сходни под ними прогибались, будто не желали такую ношу воспринимать.
Но вот вновь воины расступились, и кунсы, среди коих и Ранкварт был, и Хаскульв, и Торлейф, и Оле, и Ульфтаг, внесли гроб ясеневый, в котором тело Хальфдира покоилось. Лежал грозный кунс как живой, только лицо еще заострилось, хотя и минула седмица с той поры, как случилась черная гроза. Медленно кунсы гроб несли, а годи все заклятия пел, а может, и песни, и все сегваны, какие здесь были, песни те подхватывали в том месте, где заведено было, и тогда могучий, дикий и печальный хор над морем звучал, и рокот морской отступал перед ним и становился неслышим.
Но вот и гроб установили, и кунсы корабль покинули, а вместо них взошли на него сильные молодые гребцы и на весла сели. С тем все сегваны стали расходиться. Женщины и бонды на берегу оставались, только воины по судам расходились, дабы сопровождать Хальфдирову ладью. Ранкварт к Зорко подошел и сказал: