— Пошли.
Заметил венн, что и годи на судно Ранкварта спускается, и не по себе ему оттого стало: свое дело исполнял кудесник сегванский, однако возмущалось сердце у Зорко при виде того, как он коней зарезал. И не мог теперь венн просто смотреть на этого человека, зане казался он венну уже и не совсем человеком. Да может, так и было: всегда опасались венны-труженики кудесников, но за помощью ходили, когда к богам обратиться нужно было. И помогали кудесники, да только по доброй охоте мало кто к ним захаживал.
Однако Ранкварту противиться Зорко не стал, а рядом с великим кунсом пошел и вслед за ним в ладью спустился. Воины уже по лавкам сидели, и весла огромные и тяжкие ждали, пока обнимут их крепкие ладони.
— У нас каждое место воин не просто так занимает, — предупредил Ранкварт. — И тебе я место укажу. Не прими за обиду, но за честь почитай: У моря законы свои. Нельзя море гневить. Здесь у мачты сядешь.
Ранкварт действительно указал венну место на лавке близ мачты, рядом с высоченным рыжебородым воином. Ныне был сегван без кольчуги, и сквозь рубаху ощущалось его сильное, ловкое тело.
Турлаф-годи вместе с Ранквартом взошли на нос, и кунс рукой махнул. Огромные весла сначала тихо зашевелились, будто ноги у рака, что задом наперед пятится, а потом все сильнее и сильнее, все более упруго, точно неведомый зверь морской, стал корабль набирать ход. И темные волны катились встречь ему и ложились под крутой нос, расступаясь и уступая.
А ладья Хальфдира шла впереди всех, курсом прямо на дальний низкий остров, едва видный над водой, как черная грива, — должно быть, елью порос. И только по огромному костру, разведенному на берегу, можно было угадать, куда именно держат путь сегванские корабли. Не так уж и близок казался остров, но опытные гребцы сегванские воины словно играючи поднимали и опускали крепкие весла, и ночь текла вдоль бортов, разрываемая пополам резным неустрашимым змеем.
Ладьи подошли к низкому пологому песчаному берегу, но не вкатились на него, а остановились, веслами удерживаемые, на мелководье. Ладья Хальфдира встала меж кораблями Ранкварта и Хаскульва, а все гребцы с нее на берег сошли, прыгая с борта прямо в воду. Спрыгнули на берег и кунсы с лучшими воинами, и годи тоже. Зорко на этот раз не позвали, да и не было у него охоты более находиться там, где Турлаф-годи был.
И снова кудесник принялся выпевать заклинания, а воины их подхватывали, только этот хор звучал не в пример грознее первого. Древняя ярость битвы, голос крови на юных мечах и жестокий клич победителя слились в этом пении.
Те гребцы, что были на ладье Ранкварта, стали выстраиваться в ряд и противосолонь обходить медленно большой костер, вкруг коего развели девять огней поменьше. Песня же делалась все суровей и беспощадней, где-то в темноте на острове гулко звучал бубен и еще один инструмент, издававший металлический звон. Потом с этими двумя сплелись напевы струн, похожие на гусельные, а после и дудка добавилась. Годи тогда выступил в середину поющего круга, и рука его опять потянулась к кинжалу. Дудки. заныли, перекрыв собою все прочие звуки, и первый из гребцов, что был на рулевом весле, бесстрашно шагнул навстречу кудеснику, распахивая на груди рубаху.
Все, что случилось дальше, Зорко запомнил так ясно, будто сам это рисовал! Рука Турлафа, не дрогнув, с силой опустила кинжал, и сталь погрузилась в грудь молодца. Удар был верный: тот упал, не издав и стона. Мигом подоспевшие воины подхватили тело и возложили его на деревянные носилки, а второй гребец столь же безропотно и спокойно шел навстречу кинжалу. В большой костер, должно быть, что-то подбрасывали, зане с каждым новым ударом он вспыхивал изжелта-белым. Раз за разом мертвое тело падало на песок, и раз за разом его подхватывали и уносили, вознося на мертвый корабль. Зорко казалось, что мертвый Хальфдир-кунс шевелит там, в гробу, бескровными своими губами, пересчитывая спутников, и улыбается от довольства.
Пятьдесят два раза упал кинжал коршуном на молодую плоть и пятьдесят два раза не промахнулся! С последним ударом песня и музыка вдруг оборвались. В наставшей тишине слышны были только потрескивание костров и неумолчный плеск волны. Годи воздел вверх, к звездам, руку, в которой держал окровавленный кинжал, потом выкрикнул что-то — будто каркнул — отрывисто, коротко и хрипло и, резко рукой взмахнув, забросил кинжал так далеко, что тот, перелетев половину ширины песчаного берега, упал в воду.