Однако грозные огненные видения этой ночи не спешили оставлять Зорко, вставали над зыбью, приходили плавно из мрака или стремительно проносились мимо, сталкивались, проникали одно сквозь другое, переплетались, сливались, разделялись и множились, и только удар киля о песок острова, где еще поддерживался один огромный и девять малых костров, заставил венна очнуться.
Ночь Зорко провел на корабле, лежа под лавкой на кожаной подстилке и кожами укрытый. На берег, где кровавое пятно стало уже не густо-темным, а ржавым, он спускаться не хотел. Сколько невинных жизней принял к себе этот маленький остров допрежь? Должно быть, ни единой свободной лощинки, ни единого бугра, ни единого камня не осталось здесь, не обагренных кровью. И сколь ни жалко было этих незнаемых и безвинных душ, а встречаться с ними Зорко не жаждал. Последнее, что представилось его сознанию, падающему в сон, было видение, как годи Турлаф в полной тьме ходит под елями и соснами лежащего рядом в черноте ночи островка и говорит с духами и душами на своем неведомом вороньем языке.
Глава 6
Единожды поднявши меч…
Утро сделалось ясное и чистое, но ветреное. Рассвет встал красный и холодный. Осень крадущимся, шелестящим палой листвой шагом шла по зеленым равнинам, рощам и дубравам сольвеннской земли, и Зорко сегодня всерьез призадумался о том, куда ему податься. Разумнее всего было остаться на дворе у Ранкварта, где у него были бы и работа, и теплый и надежный кров, и еда на всю долгую зиму. Но кто мог поручиться, что назавтра сегваны не попадут в Галираде в немилость? Уж кому-кому, а венну было известно теперь, за что бояре и старшины сольвеннские могли обратить всю мощь свою против сегванов — пусть давно укоренившихся на этих берегах, а все же гостей. И кто мог знать, что порешит грядущий большой сегванский сход? А если все разом в боевой поход отправятся, что, и Зорко с ними идти? А не пойти он не сможет: коли раз меч за сегванов поднял, то уж не опускай, раз у них поселился!
И еще сильно не по нраву пришелся Зорко сегванский обычай вместе с кунсом или комесом знатным класть в могилу молодых да здоровых работников. А еще больше не по сердцу пришлось, что шли те под нож жертвенный как на великий праздник, будто чуть не рады тому были. И у веннов случалось, — старики говорили — будто приносили требы богам и людьми, только Зорко на своей памяти такого не числил. Не так мало стоила жизнь человеческая, чтобы держать ее за жребий: поможет треба или не поможет.
А паче всего не желалось Зорко оставаться на одном дворе с сегванским годи. И не оттого лишь, что переколол тот кинжалом полсотни человек, будто баранов резал. Когда Правда сегванская смертоубийство позволяет, так найдется и тот, кому Правду такую в охотку будет исполнять. Другого опасался Зорко, а опасаясь, ругал себя за поспешность. Показал он Андвару картины свои, да и Хаскульв их увидел. Но не это Зорко беспокоило. Хаскульв — воин, ему ли думать, что картина значит? Была бы оку приятна, и ладно. И Андвар, у Охтара обучавшийся да на вельхские и аррантские художества насмотревшийся, дурного ничего в картинах бы не увидел, пускай и все бы их посмотрел. Может статься, и старый Охтар недовольства бы не выказал. Но вот слух о том, что появился на дворе у Ранкварта умелец новый по резьбе да художеству, уже наверняка по концу сегванскому пошел. А коли так, то вскоре и годи пожалует посмотреть, угодны ли богам сегванским холсты, на коих венн красками разные разности живописал?
И что, если не угодны? Кто венну заступой будет? Ранкварт-кунс его целости порука, пока дело других кунсов касается, а как до Правды дело дойдет, то разве Хаскульв решится против тинга пойти, да и тот на корабль посадит да отвезет куда подальше. Это тоже счастье невеликое. Другое дело, кабы Андвар обещание свое исполнил да к вельхским и сольвеннским мастерам сводил. Там, глядишь, свет не без добрых людей: резчик не пропадет, а холсты Зорко бы запрятал поглубже до поры…
Такие невеселые думы посещали Зорко, пока сегваны так же мерно и слаженно гребли супротив поднявшегося с берега ветра, как и давеча по спокойной воде. Годи, к слову, Зорко на корабле не обнаружил, а когда Ранкварт подошел к мачте и остановился зачем-то, спросил его: