— Ранкварт-кунс, скажи, коли можно: почему Турлафа-годи с нами нет? Я кораблей, кои остались бы его отвезти, не видел.
— Годи на острове живет, — просто объяснил Ранкварт, не подозревая, казалось, ничего под вопросом венна. — Там капище стоит.
— А как же он на берег переправляется? — удивился Зорко.
— На лодке, — опять объяснил кунс.
— Далеко ведь! А если ненастье? — поразился венн.
— Это недалеко, — серьезно и ровно, ничуть не досадуя на неразумие венна, сказал Ранкварт. — А зачем ему в ненастье на берег? Корабль за ним придет, если потребуется. Впрочем, увидишь его сегодня: после заката тризну справлять станем. Выспись: голова свежая тебе еще пригодится! — Только теперь Ранкварт усмехнулся, а сидевшие рядом и слышавшие весь разговор комесы захохотали: шутки сегванские доходчивы были!
Галирад с моря виделся куда величественнее и краше, нежели при подъезде сухим путем. На три версты раскинулся город по берегу глубокого залива по обоим берегам великой Светыни. Выше всех поднимали главы терема галирадского кнеса. Чуть ниже — нельзя выше кнеса строиться! — вставали терема боярские. Чем выше был терем, тем знатнее боярский род. Прочие постройки скрывались за крепкими, в четыре с половиной человеческих роста, деревянными стенами. По правую и по левую руку выбросил Галирад два конца: справа — сегванский, куда держали теперь корабли кунсов, слева — вельхский. И сегванские, и вельхские корабли имели свои пристани. Только вельхам и сегванам разрешено было такое, прочие суда подходили к пристаням, кнесу и городу принадлежащим.
Кораблей и сейчас, по осени, прибывало в Галирад множество. О бурях осенних даже сегваны, лучшие на всем свете мореходы, говорили тихо, с почтением. А Зорко, от дум тягостных отошед, созерцал теперь при мягком неярком свете утра осеннего дивный вид залива, и моря под посвежевшим ветром, и города, и множества островов, по заливу щедро рассыпанных.
Море было теперь не черным, а серым, крушецовым. Но и живость свою, кою дано было узреть венну вчера в сумерках, море спрятало. Лежало, изборожденное рядами низких волн, оно пустынное и бескрайнее, отрешенное от всего прочего, только отражая светлое бледное небо да редкие бесконечно высокие и невесомые облака. Город, располовиненный широким устьем Светыни, через кою сумели возвести когда-то мост, так и оставшийся доселе единственным, выглядел издали словно игрушка для глуздырей: маленький, резной-расписной, без сучка, без задоринки. Острова низкие, поросшие все больше сосняком и ельником, безмолвными сторожами провожали корабли, дивясь их суетности и поспешности. На иных островах красноватым и серым выдавались наружу скалами каменные кости земли. На иных, где верх над хвоей брали березы да рябины, уже начинали полыхать разноцветным огнем осенние костры. И Зорко, позабыв на время даже о том, что надо совершить обряд очистительный после того, как с душой, в небеса отошедшей, распрощался да на смертоубийство посмотрел, спешил вобрать в себя целокупно всю зримую картину до самого овида, зане не мог знать, когда еще увидит разом и море, и небо, и острова, и стольный Галирад.
Глава 7
Омовение души
На дворе у Ранкварта к Зорко тут же подлетел Андвар с расспросами, что ночью было. Зорко же допрежь всего испросил воды согреть да вымыться, а когда Андвар не унялся, сказал отроку, что разговаривать с ним не станет для его же пользы, покуда не вымоется. Андвар, должно быть, обиделся немного, но вида не показал. Не объяснять же сегвану, что всякое слово от того, кто недавно с покойниками якшался да обряда должного после того еще не сотворил, ранить может хуже всякой стрелы. Чем меньше слов с таким человеком скажется, тем целее будешь. У веннов, конечно, все от мала до велика это знали, а потому нарочно молчали. Андвару, видать, невдомек было, вот и пришлось обмолвиться: на молчание сегван молодой и вовсе оскорбиться мог.
Но про воду Андвар не позабыл: в котле большом работники скоро кипятка принесли, в бочку вылили и с холодной водою перемешали. Зорко выскреб и тело, и волосы, что кожа скрипела от чистоты и вся горела. Про одежу чистую Ранкварт опять не позабыл: на сей раз плотную суконную рубаху кунс пожаловал. Когда вылезал Зорко из бочки, чистый и умиротворенный, и уже к ручнику и одеже, на скамье лежащим, наклонился, выскочила вдруг из-за угла та самая девица рыжая с толстой длинной косой, Андвара сестра двуродная, с какой-то корзинкой. А Зорко исподнего даже надеть не успел! Девица его увидела да — нет чтобы испугаться или засмущаться! — прыснула в кулак, звонко крикнула что-то по-сегвански и дальше побежала.