— Вставай теперь.
Человек в плаще поднялся. Кровь уже не лила у него из раны, но еще сочилась. Он зажимал ее скомканным в руке головным своим платком.
— Тряпицу чистую дайте, не то весь в крови испачкается, — попросил у толпы парень, умело ощупывая и оглаживая сквозь одежу торс, бедра, руки и ноги мана. — Потом будет говорить, что били, дескать, — проворчал страж негромко, но его услышали, зашептались, памятуя об окрике, но явно одобрительно. Тряпицу, однако, подали.
— Стой, сам обвяжу, — приказал он человеку, по имени Намеди.
И тут же принялся перевязывать рану, да так сноровисто, будто всю жизнь этим занимался.
Из складок одежды Калман извлек еще два ножа: длинный кинжал для боя, почти такой же, как и первый, и небольшой, метательный.
— Не успел еще наворовать. Как дело было, Зорко, сын Зори? Правду молви. Я — Кокора, кнесов кметь. Могу суд вершить. Врать, запираться станешь — пеняй на себя.
Все это старший проговорил без всякой живинки, четко и внятно: ему не в первый и даже не в сто первый раз приходилось разбирать такие потасовки на торговой площади. Сейчас он ясно видел, в чем было дело, но Правда галирадская и кнесовы повеления обязывали.
Зорко, второй уж раз, как прибыл в Галирад, попавший на судилище, смущаться не стал, рассказал все, как было, даже старший немного брови поднял, так складно у венна вышло: венны в понимании его, галирадца, были все точно лесные сосны: дикие, молчаливые и скучные. В довершение Зорко ткнул пальцем в Андвара.
— Вот Андвар, сын бонда кунса Ранкварта, — пояснил венн. — Только он и может здесь обо мне свидетельствовать.
— Сколь тебе годов, Андвар? — мягко спросил Кокора: имя Ранкварта уважалось по всему Галираду, даже кнесом уважалось.
— Пятнадцать зим, — честно отвечал юноша.
— Мал еще, — проговорил старший. — Неужто более никто? Что ж, придется тебе с нами побыть, а Андвар за… Ну, хоть бы и за кунсом сбегает.
— Погоди, Кокора, — Андвар вдруг заговорил как взрослый. — Пирос, сын Никоса, торговец аррантский, может за Зорко поручиться. Он ведь не Ранкварта человек, а свободный.
Толпа одобрительно загудела, а Калман так и ухмыльнулся даже: уел парень старшого.
— Беги за аррантом, — только и обронил кметь: и вправду, ну почем ему думать, что богач аррант со всяким венном, что три дня, как из норы в Дикоземье вылез, якшается.
Андвара как ветром сдуло: только был и уж исчез.
— Волчонок сегванский, — пробурчал Кокора. — Теперь ты что скажешь, Намеди? Подтвердишь, что Зорко, сын Зори, показал? Поручателей своих назовешь?
— Друдж, — высвистел ман. Относилось это не впрямую к Кокоре, но и к нему тоже. Слово должно было значить нечто не шибко хорошее, но кметь то ли не придал ему значения, то ли вовсе такого не знал.
— Ты не свисти, а говори, как того Правда требует, — заметил ему Кокора. — В Галирад приехал, по-галирадски и жить будешь. Хотел деньги украсть?
— Да, — выдохнул Намеди, сверкнув глазами.
— Хотел. Не вышло, — выстраивал историю дружинник. — А нож зачем взял? Почему не бежал? Убить или порезать человека хотел, деньги отнять, а потом уж бежать?
— Да, — односложно ответил, словно выплюнул, ман.
— Ручатели есть? — спросил Кокора. — Коли нет, будет худо.
— Есть, — гордо вскинув голову, заявил Намеди.
— Кто таковы? не обращая внимания на гнев и гордыню чужеземца, невозмутимо задавал вопросы человек кнеса.
— Равсаджани, сын Байрани, шада Аша-Вахишты, — был ответ.
Толпа ахнула, один только Зорко ничего не понял. Вести, прибывавшие в Галирад, первым делом попадали не в боярские терема и даже не в кром ко кнесу, а сюда, на торг, и разносились с быстротой ветра. Зорко и многие сегваны, похоронами и тризной занятые, последних вестей не слыхали. Им еще предстояло все узнать. Ныне же Кокора сказал только:
— Ладно, Намеди. На сей раз отделался ты миром. Сейчас арранта дождемся, и ко кнесу своему пойдешь.
Благо, до Пироса и обратно было недалече. Не прошло и четверти колокола, бившего время с высоты крома, как толпа заволновалась и раздалась, и прямо в образовавшийся круг вступил красавец вороной с самим Пиросом в седле. Позади купца пристроился Андвар. Аррант как был в шо-ситайнском халате, так и пожаловал на площадь.
— И вправду Пирос! — обомлевшим голосом вымолвил за спиной Зорко кто-то, знавший арранта. — И венн! Что творится!
Оборачиваться Зорко не стал, но понял лишний раз: Галирад такое место, где иное имя отворяет двери проще ключа.
— Привет тебе, Кокора, — вежливо обратился аррант к дружиннику.