Уже с великим трепетом — который, впрочем, вряд ли был заметен кому-либо из окружающих — перевернул Зорко несколько страниц без живописи и вновь остановился. Другой, но неуловимо похожий на того, первого, точно был его братом, — да, может, так оно и было? — молодой аррант смотрел на венна со страницы. Смотрел и так же, но и по-иному. В отличие от первого, кой показан был лишь по грудь и держал в руке палочку для письма и книгу, второй явлен был в полный рост. Позади него высилась глухая стена из серого камня, а над стеной пылал пожар, поднималось в небе зарево, и какие-то люди вели жестокий бой. Сурово и прямо смотрел молодой воин, одетый в кольчужную броню, сжимающий в деснице длинный прямой меч, а в шуйце держащий светоч. Волосы его, такие же вьющиеся, как у первого, были темнее и убраны под налобный ремень, в коем горел темно-алым самоцвет. Очи его были серые, ровно сталь клинка, и были так же остры. Они были горестны, как пепел сражений, и бесстрашны, сильны и горды, как лебединый полет в смуром еще весеннем небе. Ликом был он тверд и мужествен, но не было в нем ни гнева, ни злобы, а лишь огонь, проницающий все и вопрошающий строго и беспощадно. И воин этот был неодолим и потому был богом.
Скоро просмотрев еще несколько листов, Зорко застыл в третий раз, ибо нашел изображение, схожее с тем, что было на нагрудном обереге у пожилого кунса Ульфтага. Три людских фигуры, одна — головой вверх, две другие — с наклоном вправо и влево, переплетались меж собой, как будто ствол дерева разделялся в развилке натрое либо как лепестки росли из одного стебля. Рисунок был словно потерт или просто сделан небрежно, однако можно было видеть, что одна из фигур обнажена, другая облачена в богатые одежды, а на голове несет то ли золотую шапку, то ли некое украшение, а на третьей — аррантское одеяние, длинная рубаха до щиколоток, сшитая будто бы из двух холстин: ярко-красной и по-весеннему зеленой.
Зорко захлопнул книгу. Все три картины, так стоящие перед глазами, сплелись причудливо, и в этом сплетении Зорко показалось нечто единое, чему он пока не ведал ни имени, ни названия, но было оно велико и прекрасно.
— Вот деньги. — Венн высыпал в ладонь Бутурли восемь монет.
— Покуда нет ничего более, — развел руками торговец, когда деньги перекочевали в его карман.
— Благодарствую, Бутурля, — стал прощаться Зорко.
— И тебе спасибо, Зорко Зоревич, — ответил лавочник.
— Да ниспошлют тебе боги удачу, — ровно проговорил Пирос.
— И тебе славного торга, — отвечал Бутурля.
Они наконец двинулись дальше, и по лицу Пироса венн видел, что последнего приобретения аррант не одобрил.
Посреди Светыни бог Гром ринул с небес исполинских размеров камень, столь прочный и цельный, что за несчетные годы не смогла река осилить его твердь. Напротив, ветер принес на скалу песка и земли, потом, как небрежный, но щедрый садовник, раскидал семена всяких разных деревьев и трав, а корни затем уже накрепко сцепили рыхлый прежде слой. И стал почти в устье великой реки остров и никак не звался.
Потом сюда пришли люди — общие предки веннов и сольвеннов, братья Строй и Снага со своим народом. И зачали возводить Галирад. На острове поселились рыбаки, а за то, что разделял остров русло на два равных рукава, назвали его Сопец, сиречь руль, кормило.
Люди порубили на острове много леса, но не весь свели, зная, что без деревьев почва быстро раскрошится и улетит пылью вместе с ветром, как была некогда принесена. Здесь разбили огороды, а пуще всего занимались рыбным промыслом. По всему берегу Сопца-острова сушились сети, а также стояли коптильни и иные рабочие постройки, потребные для разделки и заготовки рыбы. Пахло водорослями, рыбой, смолой, солью, прелым деревом, дымом коптилен, и, кабы не постоянный морской ветер, непривычному человеку и дышать было бы здесь не больно приятно. И мост был поднят над островом, чтобы не попадали на него мусор и отходы от промысла.