— Так, говоришь, к Геллаху пошел бы в ученики? — спросил Ульфтаг, едва лишь Зорко завершил рассказ.
Зорко, по правде сказать, ожидал иных вопросов: о том, как с манами дрались только что, или о том, что ему ночью в Лесном Углу виделось.
— Пошел бы, если бы он принял, — повторил Зорко слова, сказанные Турлоху.
— А что ж не к аррантам? — уставился на венна Ульфтаг. — Книга с Большого моста ведь небезобразна оказалась?
— Чтобы так рисовать научиться, надобно то, что проще, постичь, — раздумчиво сказал Зорко. — Проще, но грубее. У аррантов тонко все, хрупко. А где тонко, там и рвется. Мне понять нужно, допрежь чем малевать. А понять у вельхов лучше смогу, считаю. — Зорко невольно заговорил на сегванский лад.
— Считаю, не вовсе не прав ты, — подхватил тут же Ульфтаг: старому стихослагателю палец в рот не клади! — Значит, трудно обучиться, говоришь. Что же резьбу твою Пирос столь оценил, да и Ранкварт с Хаскульвом тоже? И про холсты твои слышал. И про короб. Достань, покажи холсты!
— Да не смотри на меня так, — добавил Ульфтаг, когда Зорко взглянул на сегвана исподлобья: что ж это, дескать, мой короб вытряхивал кто? — Хаскульв Ранкварту сказал; тот мне похвастался. Андвар никому не сказал, кроме Фрейдис. Фрейдис же всем сказала. Женский язык длиннее волчьего следа!
— Зря на женщин злословишь, Ульфтаг-кунс, — с укоризной заметил сегвану Зорко.
— Фрейдис — девица ладная, не спорю, — по-своему понял слова венна кунс. — Показывай холстины, Зорко Зоревич. Светает уже. Все увидим. Глаза у меня, хвала Храмну, не хуже, чем у молодых.
Делать было нечего: от Ульфтага зависела теперь судьба Зорко. Захочет кунс — выдаст дружинникам; не захочет — спрячет. Правда, Зорко до сих пор не знал, что худого он сотворил, чтобы бежать от галирадского правосудия. Осторожность, впрочем, подсказывала ему, что пока ничего дурного от кунса он не видел, а вот от кнеса милостей ждать навряд ли придется.
И Зорко извлек из короба торбу, а из нее холстины. И раскатал их прямо на чистых струганых досках пола. Собака, тень от сарая, речной берег с ивой — эти холсты оказались сверху. Ульфтаг долго, безразличным своим взором рассматривал все, потом, ничего так и не спросив, велел показывать дальше.
Холстов было не так много — всего полтора десятка, да и большинство были невеликими. Зорко знал, что самый большой и страшный холст лежит, туго скрученный, особо от прочих, в коробе.
За Плавой, стоявшей вдалеке у ивы, оказался холст с Плавой, которая вдоль стены дома, облитой солнцем, шла и приостановилась на миг, чуть обернувшись в сторону окликнувшего ее Зорко. Зорко даже чуть не поссорился с ней, по нескольку раз на день, окликая ее и схватывая памятью ее движение, когда она вот так замедляет шаг, устраняя плавно стремление свое, а после, еще движимая чуть, но уже неприметно, вперед, поводит станом, а за ним и плечом и поднимает ладонь к глазам, чтобы заслониться от ярких лучей, и волосы ее вдруг засвечиваются легким светло-желтым золотом.
Только седмицу спустя Плава догадалась, зачем это Зорко взбрело так ни с того ни с сего ее вдруг останавливать, а после мяться да смущаться. И уж после она сама каждый раз, проходя мимо Зорко, ждала этого оклика. И даже в смурый день прикрывала ладонью очи, будто солнце сияло вовсю, и от ее улыбки и вправду будто солнце появлялось.
После этого холста должен был лежать тот, на коем чертил и малевал Зорко кузнеца из печища Серых Псов, когда, раздевшись до пояса, играл тот запросто с раскаленными брусами и прутьями металла и усмирял и заклинал красный своенравный огонь, живший в золе и пепле очага. Кузнечный огонь не был подобен доброму брату Солнца и Грома, но являл собою опасную и особую самость и силу. Однако, прирученный, он был послушен и умен, как хорошо выученный пес; отличие огня заключалось в том, что пес не творил волшебств, а кузнечный огонь — мог. Мог для тех, кто познавал его сокровенный смысл, сиречь для кузнецов.
Но холст с кузнецом оказался лишь третьим после смеющейся на солнце Плавы: прежде появились лодчонка на Нечуй-озере, черная вода коего была заметена багряным и червонно-золотым листопадом, и плотный и сизый предзимний туман, сырой шерстью укутавший утренний лес. Зорко смотрел тогда с вершины огромного лысого холма, куда взобрался, весь мокрый и продрогший от тумана, после ночлега в лесу под огромным ворохом шуршащих листьев. Ночью в те же листья забрался какой-то зверь, шумно ворочавшийся до утра, но Зорко не знал, кто это был.