Далее, впрочем, размышлять не пришлось. Кто-то, перепрыгнув через лежащего Зорко, схватился с кем-то на мечах, потому как звон раздался над самым ухом у венна. Лежать больше было нельзя. Осторожно перекатившись на левый бок, Зорко подтянул к себе щит и, просовывая руку в лямку, заодно осмотрелся.
Снова шел бой, жестокий и беспощадный. Сегваны, вопреки всем свалившимся на них бедам, ухитрились не рассыпаться, но удержать строй. Теперь, стоя щитом к щиту, они могли довольно успешно удерживать небольшой участок палубы, отвоеванный ими при таране. Зорко свалился прямиком под ноги дерущимся, и оказавшемуся над ним сегвану, тому самому, что прикрывал Зорко щитом при лучной перестрелке, пришлось строй нарушить и сражаться одному сразу с двумя или тремя противниками. Венн, увидев такое, мигом вскочил и, вытащив меч, вклинился меж своим защитником и воином слева. Подставив щит под рубящий удар, направленный в основание шеи, Зорко в ответ коротко и хлестко ударил клинком по кисти мана, собиравшегося было подрубить ноги у его соратника, имени коего Зорко пока не знал.
Стеганая перчатка с нашитыми на нее пластинами не выдержала острой тяжелой стали, и раненая кисть выронила оружие. Должно быть, меч Зорко сильно ранил мана, и тот — венн успел увидеть его лицо, узкое и смуглое, пропеченное солнцем, — глянул на Зорко с ненавистью бешеного зверя и спрятался за спины других манов. Враги были, как казалось Зорко, все похожи на первого его неудачливого супротивника — Намеди: высокие, стройные, жилистые, поджарые, узколицые, с тонким крючковатым носом и большими, глубоко сидящими глазами. И взгляд у всех был тяжелый, сверлящий. Ни дать ни взять — волки-оборотни! И теперь, когда большинство из них были в масках — пускай в самых разных, — Зорко думалось, что под каждой скрывается не человеческое лицо, а мохнатая волчья морда и оскаленная пасть. Только глаза у этих волков были злобные по-человечьи!
Манов было раза в три больше, чем сегванов. И когда бы люди кунса Сольгейра не вынесли уже двух страшных схваток — первую, когда рвались на абордаж, и вторую, когда отбивались от абордажа уже на чужом корабле, — и были свежи, вряд ли бы даже такое превосходство манов в силе смогло бы остановить северных воителей. Конечно, и маны уже поучаствовали в битве, и многие из них были ранены, но все же они не рубились столько без перерыва, и не надо было им сидеть на веслах — все за них делали рабы-гребцы.
Сегваны держали строй, но маны наседали. Бьертхельм и сам Сольгейр одни сражались так, точно бой едва начался. Все прочие, не исключая и Зорко, могли лишь обороняться, держать строй и только изредка пугать врага резким и коротким броском вперед. И помощи ожидать, как тогда в Лесном Углу ждал своих кунс Хальфдир, не приходилось. И Сольгейр не мог теперь в одиночку пойти на целый строй, как сделал тогда Хальфдир. Был бы в этом строю принц Паренди, как тогда боярин Прастен, и прижми Сольгейр этому волчьему принцу меч к горлу, может, и остановились бы маны. А так любые подвиги Сольгейра обернулись бы ничем. Знал это кунс и потому бился в одном строю со своей дружиной.
Зорко уже оглох от стонов, криков, скрежета, звона и лязга. От гари и жара перехватывало дыхание. Пот заливал глаза, и все виделось будто сквозь марево. Только руки и тело работали так, будто их кто отделил от существа Зорко и управлял теперь его членами, не спрашивая хозяина. Привыкший к долгой ходьбе или бегу на охоте, тяжелой работе в поле и ремеслу, венн и не подозревал, сколько он может выдержать. И выручали, ой как выручали те уроки с более тяжелыми против обыкновенного мечами, коими заставляли заниматься всех юношей в печище. Как ни давно ушла с веннской земли последняя война, а память рода, хранимая матерями, была жива: помнился в неизведанных глубинах душевных тот разгром, когда уцелела лишь одна, поднявшая род от Серого Пса-предка, и не желалось вновь такого детям и внукам. Вот и умел каждый венн, будь он сызмальства приучен к пашне и пажити, держать в руках боевой меч и оградить от разбоя и надругательства себя и семью.
Зорко ранили, и он видел, как кровь проступает на разрезанной правой кольчужной рукавице, видел, что и предплечье на кольчуге порвано, и оттуда сочится красная густая влага, и что от плеча течет, пропитывая рубаху, нечто липкое. Сколько ран нанес он своим противникам, венн упомнить не мог. Помнил лишь, что маска перед ним менялась трижды: сначала была с рисунком волка — куда ж без него! — потом выпуклая, как кабанье рыло, а теперь и вовсе смотрел на него чешуйчатый мерзкий змей неизвестной породы, должно быть, в землях манов обитал такой. Уж лучше была б это настоящая гадюка из веннских болот: каждый венн, и Зорко тоже, знал заговор против змеи, чтобы та ушла и не жалила.