— Милая, — Драко развернулся и наклонил голову набок, — твой дедушка, он, сложный человек…
— Дочка, — Гермиона перебила мужа и, немного отодвинув его плечом, вышла на передний план. — Ты же знаешь, что не нужно говорить об взаимоотношениях папы и Люциуса. Всё это очень сложно. Детство у всех нас было разное. Но я очень рада, что у тебя есть дедушка и что он любит тебя.
— Но дедушка спокойный и столько знает про волшебный мир.
— Слишком много.
— Драко, — Гермиона возмутилась.
— Он рассказывает такие сказки и столько знает про волшебников, а его знания истории магии просто потрясающие, папа. Ну почему ваши отношения, они…
— Потому что прошлое, из которого я пришёл в настоящее, причинило мне много боли и в этом был виноват он.
— Нельзя никого винить, только сам человек виноват в своих ошибках.
— Не всегда, — тихо сказал отец.
— Вот ваш медальон, вам нужно расписаться вот здесь, — волшебник положил перед ними небольшую деревянную коробочку, а рядом выцветший пергамент.
Лист взметнулся и, поймав его, Гермиона приняла перо, плавно оказавшиеся в её руке. Женщина расписалась, а Драко открыл деревянную шкатулку и, осмотрев кулон, сказал:
— Я бы хотел провести ряд заклинаний, чтобы убедиться в безопасности.
— В наше бюро доставляют вещи в том виде, в котором их нашли, но при этом проверив, что на них нет тёмных заклинаний. Бюро волшебных находок соблюдает безопасность.
— Но я настаиваю.
— Делайте, что хотите, — мужчина взмахнул руками и отошёл.
Драко провёл несколько манипуляций и только после этого достал медальон. Он был серебряного цвета, круглый, а в нём был отпечаток той самой звезды, что показывал он, словно оттиск.
— Послушай, Эри́да, этот медальон будет защищать тебя всегда и если с тобой что-то случится, то я всегда смогу найти тебя и помочь.
— Но папа, что с мной может случиться, ведь я учусь в Хогвартсе.
— И даже там не безопасно.
— Папа, это самое безопасное место, которое можно только сыскать на всём белом свете.
— Я учился там.
— О, да это было сто лет назад.
— Ну не настолько мы старые, — заметила Гермиона.
Драко застегнул медальон на шее дочери и коснулся её щеки косточкой указательного пальца.
— Я люблю тебя, Эри́да. Пойми, жизнь – это не чёрное и белое, в ней столько всего намешано, что просто не может быть безопасно. В жизни столько опасностей и сложностей, и если я могу тебя уберечь, то обязательно это сделаю.
— Папа, но я хочу быть свободной. Хочу делать свои ошибки и познать весь мир. А что это? — девушка выглянула из-за спины отца.
Малфой вскинул бровь и тоже повернулся. Шкаф, который стоял в самом углу, будто бы шевелился, издавая странный дребезжащий звук, а книги стоящие в нём, словно подпрыгивали.
— Что здесь происходит? — спросила Гермиона и, сжав палочку, сделала шаг вперёд.
— О, вероятно, — мужчина снова подошёл к стойке и, положив на нее руки, улыбнулся. — Вещь узнала вас. Вы знаете, в нашем бюро, порой, бывают вещи, которые лежат много лет и стоит только хозяину прийти за чем-то другим, как вещь вспоминает его. Магия порой умнее нас.
— Чья это вещь? — удивлённо спросила Гермиона.
— Его, — мужчина кивнул в сторону Драко. — Определённо ваша, сэр.
Драко повернулся и посмотрел на мужчину.
— Вы уверены?
— Да, это ваша вещь, — утвердительно ответил мужчина и, обойдя стойку, указал ладонью в сторону шкафа. — Пройдёмте.
Как только они подошли ближе, звук стал громче.
— Позволите мне свою руку.
Драко поднял руку и развернул ладонь кверху, у самого лица мужчины. Мужчина улыбнулся и ответил:
— Чуть ниже, — и немного опустив руку Малфоя своей палочкой, практически не прикасаясь.
Драко сдерживал свои эмоции и холодным взглядом следил за движением молодого волшебника. Тот поднёс палочку там, где была самая выпуклая вена, и произнёс заклинание.
Как только заклинание коснулось кожи, то шкаф перестал шуметь, книги словно потеряли жизнь и только одна выплыла из этого шкафа и оказалось в руке волшебника.
— Вот она, и это определённо ваша вещь. Вы узнаёте её?
— Узнаю. Можно?
— Да, конечно. Вам нужно только расписаться.
— Хорошо, — тихо сказал Малфой, принимая книгу в зелёном бархате.
— Папа, что это? О, как это потрясающе, такое нереальное совпадение. Удивительно, обязательно надо рассказать Альбусу. Мама, мы пришли за моей вещью, а нашли папину. Как здорово! Это же просто судьбоносное явление, это то, о чём говорил Гарри.
— Опять этот Гарри, послушай, Эри́да, твоему Гарри столько же лет сколько мне и маме. Может всё-таки дядя Гарри? Что это за дружба, Гермиона? Мне это определённо не нравится.
— Драко, не ворчи. Эри́да дружит с детьми Гарри, потому я не вижу в этом ничего плохого. Мы всего несколько лет, как вернулись в Лондон и ей необходима большая семья. А семья Гарри, за столько лет, колоссально выросла, и это определённо наша семья. И потом, общение на родном языке ей необходимо, как и тебе. Ты сам разговариваешь с акцентом, что меня не может удручать. Ты всё-таки англичанин.
— Насчёт родного языка ты, мамочка, погорячилась, я родилась и выросла в Стамбуле, впрочем, дедушка говорит, что у меня прослеживаются исключительно английские манеры и стать.
Драко закатил глаза.
— Так что это за книга? — Гермиона хотела прикоснуться к ней, но Драко резко поднял руку с книгой вверх. — Это дневник.
— Дневник? Ты вёл дневник, папа?
— Это было очень давно. Я думаю, нам пора. Всего доброго, — и, подойдя к стойке, он быстро расписался, одарив мужчину леденящим взглядом, пошёл к выходу.
— До свидания, — сказала девушка и проследовала за отцом.
— У вас замечательное бюро, необходимое. И здесь столько всего. А ещё ваш английский, он, прекрасен. Извините, просто мы много лет не были в Лондоне и мне приятно, до головокружения, слышать когда-то родную речь.
— Я понимаю, хорошо возвращаться домой, даже после стольких лет. Особенно тем, кто стал героем в этой стране.
— Спасибо, но всё это не важно.
— Что вы, о вас никто не забыл. Хоть я моложе вас, но мы чтëм героев в той войне. Жаль, что вы покинули Лондон на рассвете вашей карьеры.
— Знаете никогда не говорите этого слова. Жалеть – это думать о том, чтобы было если бы мы поступили иначе. А иначе – это по-другому. Любое решение и выбор, он, наш, даже неправильный. Главное – это признавать, и всегда идти за светом, даже если это единственный луч. Потому что в темноте ничего нет.