Ты – одно целое со своей винтовкой, твои руки – рычаги воздействия. Когда ты находишься в шаге от очередного убийства, тебя мало что держит.
Лишь умиротворяющее ощущение легкой дрожи в пальцах, перед тем как выпустить очередь кому-нибудь в грудь.
Я любил командировки, потому что они помогали мне выплескивать все, что во мне было. Страх смерти испарился еще в первый год, когда меня направили в вылет, а сознание сделало воображаемый кувырок, приспособившись к ежедневному риску умереть.
Послушный мальчик, коим меня помнили вплоть до моих двенадцати лет, исчез. Он наконец-то смог вырваться из цепких пальцев чужих ожиданий и может отдать свою никчемную жизнь за страну.
Так нас воспитывают, это нами движет. Оно просыпается только тогда, когда вокруг такая безнадега и разруха. Когда враги уже перед тобой.
Ошметки чужих тел валяются под ногами: этим повстанцам не повезло напороться на одну из растяжек, и я слышал, как что-то хлюпает под ногами, стоит лишь опустить ногу на поверхность.
«А» – это про апатию. Про странное состояние организма, когда ты, натренированный до чертиков солдат американской армии, вдруг оказываешься в ловушке собственной паники, когда из рук выбивают автомат и чьи-то руки хватают тебя, тянут на землю.
Тогда в голове смешиваются инстинкты и импульсы, вытаскивают из тебя жилы и отчетливо, на арабском, хрипят тебе проклятия. Условные рефлексы диктуют тебе, как действовать, ты хватаешься за пыльную, пропахшую порохом одежду врага, давишь его в пол, зажимая рот, и второй рукой, уже дрожащей от напряжения, давишь его горло, чтобы тебя не уничтожили первым.
Ты видишь в пустых карих глазах мужчины средних лет панику, агонию, нарастающую с каждой секундой, твоя рука давит ему на кадык, пока второй глушишь мычание и крик, пока он дергается под тобой, вытягивая из последних секунд жизни оставшиеся шансы.
– Майк! – кричал со стороны Фрэнк. – Майк!
Я не хотел останавливаться, но голос друга тщательно звал меня, а что-то странное, жуткое пыталось утянуть меня из этого места. Меня тащило прочь, ударяло в голову яркими вспышками.
В какой-то момент карие глаза того, кого я повалил на разрушенный пол, заваленный обломками и тряпьем, оказались зеленовато-голубыми. Я дернул рукой, осознанно ослабил хватку на какой-то краткий промежуток времени.
В голове загудело, а парни продолжали кричать, зовя меня. Их голоса резонировали и уходили гулким эхом, пока не исчезали вовсе. Я словно опустился под воду, так глубоко, что звуки деформировались, а сердце почему-то не хотело биться в привычном темпе.
– Майк!
Все голоса, этот набор звуков и криков, перемешивались и менялись каждую секунду. Меня вытаскивали, выдирали из этого мира.
Пальцы начали дрожать, я ощущал, как они леденеют в грубых обрезанных армейских перчатках.
Как дыхание резко срывается.
– Майк!
Всего лишь миг – и передо мной не враг. Не мужчина арабской внешности в лохмотьях. Это не он хрипит от боли и теряет жизнь, и это не рядом с ним лежит калашников.
Я смотрю на рыжеволосую девушку в моей футболке, которая плачет от страха и задыхается, потому что я держу ее за горло.
Все это произошло в доли секунды: начиная от механического рефлекса, очнувшегося спустя время после окончания службы, и заканчивая криком этой испуганной держащей меня за футболку бедняги.
Ее губы дрожат, и Эшли часто моргает, пытаясь осознать ситуацию. Я нависаю над ней, медленно осознавая, что сотворил нечто чудовищное.
Снова секунды неестественно и пугающе тянутся: медленно приводят меня в ледяной ужас, заставляя застыть, но резко отдернуть руку от девушки, которая, не двигаясь, следит за каждым моим движением.
Триллионы мыслей в моей голове паразитами разлетаются прочь. Я медленно закрываю и открываю глаза.
Хочу проснуться и осознать, что этого не существует. Что весь этот отрывок – сон, всего лишь ужасный невероятный сон, который не может, не имеет права быть правдой.
Но так не работает. Я резко выдыхаю, вставая с кровати и проводя в смятении руками по лицу. Мое сердце выбивает невероятные ритмы. Еще немного – и оно разобьет ребра.
Я был бы смертельно рад этому.
Эшли не кричит. Она молча трогает шею, но все еще смотрит на меня. Ее взгляд был полон страха. Так смотрит человек испуганный, непонимающий и потерянный.
Боже, как же много мыслей сейчас в голове этой девушки. Начиная от ненависти и заканчивая болью.
Именно этого я избегал всю свою жизнь – боли дорогих мне людей. Этот взгляд убивает в тебе последние остатки жизнеспособности.