Очень страшно. Как полнейшая апатия и парализованность.
– Влюбился он, – резко вздыхает Глория, тихо всхлипывая, – никогда бы не подумала, что придется снова видеть его таким разбитым…
Глава 47. Нолан. Срыв
Она не слышит, когда я разговариваю с ней. Ни единого слова, фразы или звука, который я извлекаю из себя в полной тишине палаты.
Стены такие ублюдски голубые, а полы такие ледяные и хрупкие, прямо как ее бледные запястья. К одному из них подключен аппарат, и теперь я слушаю его писк, надеясь никогда не услышать ухудшений.
Воспоминания трепещут в сознании, вбрасывая ассоциации.
Умирающий на моих руках, захлебывающийся кровью, израненный и бледный. И затем она, в грязной одежде после ливня и с кровью изо рта, тихо что-то лепечущая от боли. Без сознания.
Просто немного терпения, Нолан. Всего лишь сутки, так обещали врачи, и она будет с тобой.
Простая рыжая девушка, такая же, как все вокруг, но все-таки твоя. Ничего больше не нужно, лишь спокойствие оттого, что она откроет глаза и будет говорить с тобой.
Руки болят. Ноют оттого, что я успел их разбить. Выпускать гнев иначе не выходит. Мне хочется найти Кайла и выбить ему все зубы, а затем протащить лицом по асфальту. Я бы с удовольствием слушал, как из него вместе с воем и криками выходит жизнь. Как последние остатки его былой гордости уходят вместе с силами и сознанием. Хруст костей, треск кожи, великолепное сочетание мести и ярости.
Боже, дай мне сил.
Время только два часа ночи, и Глория спит в палате, на соседней койке. Повезло, что, кроме нее и Эшли, больше никого нет.
Я стараюсь отвлечься на музыку, но в каждой строчке слышу лишь отголоски себя. Такое происходит чертовски редко, но, видимо, мой мозг сейчас слишком чувствителен, чтобы расслабляться.
Такая банальная оплошность – оставить его в живых тогда, в Форт-Беннинге. Не убить одним лишь ударом затылка о кафель, не оставить бездыханного в той самой кабинке, где они душили Шеффилда.
Я цокнул вслух, снимая наушники и выключая музыку.
Глория проснулась и потерла лицо, с надеждой глядя в сторону Эшли. Никаких изменений пока не было, и, заметив это, женщина болезненно поморщилась.
– Все будет хорошо, – сказал я все еще хриплым голосом, – спи. Если что, я разбужу.
Она кивнула и с надеждой улыбнулась мне. Я знал, что они со Смитом хотят меня успокоить и больше переживают именно за мое состояние.
Несколько часов назад, когда мы только привезли ее, я слышал, что медсестра говорила о кафетерии. Может, там я смогу купить себе кофе?
Я поднялся с места, захватив с собой телефон, и пошел в левое крыло больницы. В коридорах горел слабый дежурный свет, изредка виднелись лаборанты или интерны (сонные ребята лет по двадцать пять), а также медсестры и работники клининга.
Я спустился вниз, где административная часть здания была объединена с кафетерием и подземной парковкой.
Там было холоднее, ветер обдувал меня с головы до ног, и я зашипел, ощущая, как жгут свежие ранки на костяшках.
– Майк. – Ко мне подошел Роджер, и я протянул ему руку.
– Сэр…
– Уже давно не сэр, – грустно улыбнулся мужчина, поправляя отросшую светлую челку, – просто Роджер.
– Окей. – Я натянул улыбку, проходя в стеклянную дверь с полупрозрачной надписью «Кафетерий». – Может, кофе?
– Да, конечно, – устало проговорил он, – я не откажусь.
Я не любил самообман, поэтому тут же ощутил легкое чувство спокойствия, стоило Смиту ко мне присоединиться. Вспоминая, через сколько тонн дерьма он нас с парнями провел, я и до сих пор был ему благодарен.
Именно он тогда спас нас от трибунала по делу Кайла Вуда. Иронично, ведь сейчас я снова хотел вырвать кадык этому уроду. Смит же старался не вспоминать ничего из этого, хотя я видел, что он тоже об этом думает. Это было слишком явно.
Несколько автоматов с кофе и различными закусками.
Целые ряды пустых столов, слабый свет белых офисных ламп и всего несколько окон. Все это напоминало мне обстановку если не ужастика, то уж точно тревожного, некомфортного сна.
Почему-то Смит не спешит со мной обсуждать случившееся, но, с другой стороны, я его отлично понимаю: быть со мной в нынешнем состоянии рядом опасно даже для давнего приятеля и командира, коим был Роджер. Я помнил его еще молодым тридцатилетним сержантом, а сейчас все так изменилось, что голова идет кругом. Роджер мельком осмотрел меня ясными голубыми глазами, а затем вернулся к кофейному автомату. Я забрал свой кофе и ждал, пока второй стакан также будет наполнен.
Легкая трясучка все еще держала меня в тонусе даже лучше, чем я мог бы представить. Так было на войне, во времена боевых действий. Ты слишком зол и ошеломлен, чтобы просто так упасть и вырубиться, поэтому ты держишься на плаву, опираясь на порой странные эмоциональные импульсы.