Гарра сложила руки на груди:
— Ну воевода, ты хорош… Я думала, ты будешь упрямиться до самой седины. А тут гляди-ка — подходящую искал. Не знала, что ты такой горячий, Ветер!
Я почувствовала, как щеки запылали, как будто снова под химеровой стрелой.
Воевода… так он владыка всех этих орков!
— Гарра, — медленно проговорил Ветер, голос у него был тихий, но в нём звучала та самая угроза, которой воины, наверняка, боялись больше, чем крика. — Если ты хочешь сохранить язык, не проверяй, насколько я горяч этим утром.
— Угу, — хмыкнула она, но на шаг всё же отступила. — Шучу, шучу. Просто… впервые вижу, чтобы эльфийка после Гр’Кара’Та выходила не ползком. Уважение.
Она кивнула мне и, всё ещё усмехаясь, скрылась за занавесью шатра.
Я посмотрела на Ветра. Он всё ещё держал меня за локоть — осторожно, но уверенно.
— Теперь весь лагерь это знает, — прошептала я, и он бросил на меня взгляд, полный иронии.
— Думаешь, они были глухими вчера ночью?
— Нет. Просто…
— А значит, теперь тебе точно не стоит идти одной.
Он отпустил мой локоть — только чтобы взять за руку. И повёл дальше.
И я, несмотря на весь стыд, шла рядом.
Потому что рядом с ним — было правильно.
Мы шли по лагерю, и я чувствовала на себе взгляды просыпающихся от священной ночи орков. Не откровенные, не осуждающие — скорее, сдержанно-любопытные. Все почтительно кивали Ветру. Кто-то улыбался, кто-то бросал взгляды на наши сцепленные пальцы. Кто-то хмыкал. Но никто не осмелился сказать хоть слово — после того, как Гарра получила своё «приглушающее рычание».
— Они правда… не осуждают? — шепнула я, когда мы почти миновали центральный костёр.
— Осуждать? — он чуть повернул голову ко мне. — У нас не принято осуждать тех, кто следует зову. Особенно в Гр’Кара’Та.
— Даже если это эльфийка?
— Особенно если это эльфийка, — усмехнулся он.
Впервые за утро стало чуть легче. Не так щемяще.
— А куда мы идём?
— За Лунной слезой, — ответил он просто. — Ты не для того рисковала жизнью, чтобы уйти без неё.
— Но её можно собрать только ночью…
— Нет, — усмехнулся он. — Я покажу.
Мы шли в лес, мимо пограничных постов, мимо тёмных высоких деревьев, чей шепот напоминал шорох тканей, сброшенных ночью на меха. Лес был полон запахов — сырой травы, прелой хвои, птичьего крика где-то вдали. И всё это странно контрастировало с тем, что всё внутри меня всё ещё откликалось на его шаг, на его дыхание рядом, на его прикосновение.
Мы шли молча. Я боялась начать разговор. Последний. Но всё же сказала:
— Ты — воевода орков.
— А ты — принцесса эльфов.
— Нам не быть вместе.
— А ты хотела бы? — спросил он.
Я замерла. Он остановился рядом.
— Я не стану удерживать тебя, Лили. Но и не отпущу, если ты сама не уйдёшь.
Мои пальцы сжали его руку крепче.
— На этой поляне растёт слеза. Днём у неё красноватые листья. — Он кивнул вперёд.
Поляна встретила нас тишиной. Свет пробивался сквозь ветви, ложился на землю мягкими полосами, будто сам лес знал, что это — прощание.
Я увидела куст Лунной слезы. Его алые листья дрожали, будто чувствовали моё сердце.
Я наклонилась, чтобы срезать несколько стеблей. Он молчал. Просто стоял рядом. Просто смотрел. А я… не могла не чувствовать его взгляд на себе. Тяжёлый. Горячий. Непереносимо родной.
— Лили, — тихо сказал он. Я замерла. — Ты должна уйти.
Я выпрямилась, сжимая в руках траву.
— Знаю.
И никогда ещё это слово не давалось так тяжело.
Он подошёл ближе. Не касаясь. Просто смотрел.
Я кивнула. Слёзы подступали, но я не позволила им упасть.
— Вчера ночью… ты был не врагом. — Я сделала паузу. — Ты был тем, кого я выбрала бы, если бы могла выбирать.
Он вздохнул. Глухо. С надрывом.
— И я бы выбрал тебя.
Он шагнул ко мне. Поцеловал. Один раз. Слишком коротко. Слишком горько.
— Прощай, Вольный Ветер, — сказала я, а потом развернулась и пошла от него прочь.
— И если когда-нибудь, в другой жизни, где мы не враги с тобой… Если ты снова найдёшь стрелу, и она будет моей… — сказал он мне в спину.
— Я пойду за ней, — прошептала я. — Даже если весь мир будет против.
Я побежала вперёд. От него.
Глава 17
Золото и пепел
Прошёл день.
Потом неделя.
Потом — лунный месяц.
Но ничего не изменилось.
Я вернулась домой — в родовую башню на восточной окраине Эларионского хребта, где коридоры были выложены мрамором, а гобелены скрывали холод каменных стен. Где служанки склоняли головы при виде меня, где флейты играли в садах, и каждое утро приносили свежие лепестки для ванны.