3.
Вот дурачок. Влип так влип. Теперь будет с ума от скуки сходить и в свой интернат не позвонит отчитаться о том, что жив. Им там все равно, насколько я знаю, но все-таки. Без телефона здесь тяжело.
Приезжаю первый и выскакиваю на ходу пока машинка едет. Витька только появляется вдалеке, а я уже пытаюсь набрать номер. Одна полоска — еле тянет. Пытаюсь набрать еще раз — даже вызов не идет. Витька уже остановился и смотрит на меня с надеждой. Извини, но телефон я тебе не куплю и евриков не одолжу — сам еще за разбитую машину не расчитался. Сидел бы я тут.
— Так. Полезу наверх. Стой около наших самоходок и следи чтобы у меня ничего не украли. Я на всякий случай телефон заберу, а то на тебя понадейся.
Витька неразборчиво мычит, пытается что-то сказать и кивает усердно, но нет времени слушать. Я лезу наверх.
Такое запрещено всеми законами этого «псячьего» бизнеса, но тут камеры не ловят. Можно рискнуть. Дело в том, что мобила наверху очень хорошо ловит, проверено парнями в ночные смены воскресения (в это время на работе нет начальников, а «псы спят») Жалко, что сейчас не та самая ночь. Быстро оглядываюсь по сторонам и лезу вверх. Аккуратно встаю на полки, на мешки, чтобы не разорвать и карабкаюсь выше. Все сделано надежно, здесь ведь тяжелые палетты стоят в пять этажей и ничего. Главное не ухватиться случайно за пустой поддон который может поехать вниз вместе со мной. Ну и чтобы из под ног ничего не выскочило, типа кота.
— Ш-ш-ш-ш — надрывается внизу друган.
— Не шипи, Витька, — кричу и вижу, что все три полоски на месте. Одной рукой держусь за деревянную перемычку, а другой за телефон. Пальцем набираю номер и слушаю. Включается оператор и железным голосом сообщает: «Абонент временно недоступен.»
Черт! Достали сим-карту скорее всего. Можно попрощаться с мобилой. Поворачиваюсь, чтобы сообщить плохую новость Витьке и чертыхаюсь еще раз.
А вот теперь картина Репина, та самая которую никто не видел, но все знают. «Приплыли», называется. По длинному коридору, который я вижу как на ладони, едет целая процессия. Вижу белую рубашку толстяка, он второй в колонне. За ним рыжая надзирательница, та еще бешеная сучка. Они едут медленно, поэтому за ними выстроилось штук пять машинок работяг. Бедолаги не обогнать не могут — нельзя выезжать на встречку и пешеходный, ни сворачивать не сворачивают. Самый первый важно едет господин гребаный директор. Морда надменная и на меня смотрит, поздно прятаться заметили уже. Или нет? Быстро спускаюсь вниз, переворачивая мелкие коробки и спрыгиваю на землю за секунду перед тем, как директор выезжает из-за поворота. Спасибо всем арийским богам за таких медленных немцев.
Витька белеет с ужасающей скоростью да и я если честно перетрухал. И тогда директор начинает вопить. Он верещит что-то на своем языке, краснея от натуги. Он машет руками, чуть не задевая прихлебателей. Он пищит как рыба-пила из мультика и заикается от ярости как Витька. Он показывает пальцами на машины и на товар, показывает на часы и на свою башку, а потом вынимает кошелек и трясет евриками у себя над головой. Это же сколько злобы может быть у человека? Одна бумажка незаметно отделяется и планирует у него за спиной. Интересно сколько там? Нужно будет подобрать. Толстяк замечает, подлиза, наклоняется и услужливо возвращает деньги шефу. Тот замолкает и прячет деньги в кошелек, потом молча пересчитывает все бумажки и карточки и удовлетворенно я-я-кает.Поворачивается к Вите и начинает орать с удвоенной силой. Почему-то на него, а меня игнорирует. Витька скрючился, сжался и только кивает, лицо как у футбольного болельщика Польши: наполовину белое, наполовину красное. Иностранец удваивает усилия и я уже сжимаю кулак, чтобы одним ударом заткнуть гада, когда он замолкает. Тыкает пальцем в толстого что-то гавкает не по нашему и встает на машинку. Показывает на меня и на Витьку, а потом сваливает в туман. Пацаны на машинках разъезжаются, чтобы дать ему дорогу. Один даже выезжает на «встречку» и директор показывает ему штрафную карточку. Парень возмущается, но только в спину и шепотом.
— Это залет, — говорит куратор. — Ты попал, Витька.
— Эй, — говорю я. — Меня чего-то все сегодня игнорируют. Чего случилось-то?
— Что случилось? — начинает верещать рыжая и на груди у нее трясется какой-то плетеный амулет. Я сосредотачиваюсь на нем, стараюсь не выйти из себя. Мне все еще нужна эта работа, дома над головой висит кредит. Нельзя отвечать им слишком грубо, не сегодня, слишком зависим от этого склада, нельзя бросать Витьку в конце концов — паренек пропадет без меня и не вернется в свой любимый интернат. Не сегодня. Я дождусь отъезда.
— Что случилось? Директор лично следил за этим инвалидом по камерам. Он видел как этот «шарился», но давал ему шанс, еще один, и еще один, бля. «Он же инвалид», — кривится рыжая. — А «инвалид» бросил машинку и ходит кругами по складу! Между рядами мусора лежит уже столько, что работники проехать не могут! В офисе закончилась вода и никто не привозит! У программистов ведро забито пластмассовыми стаканчиками и перевернулось, лужа растеклась по полу. Мусор скоро вонять начнет, а этот дебил ходит здесь с тупым видом.
— Полегче на поворотах, — говорю я, — у человека телефон украли... он искал.
— Да кого е.. его телефон, когда работа не делается! Директор смотрел как вы сговорились и в слепую зону спрятались! Он долго ждал когда вы приступите к работе! Оба! Я лично просила вас не увольнять, шизики.
— Он не-не-не-не
— Успокойся, Витька, сам за себя могу постоять. Телефон мы искали, ясно? У меня норма сделана, сверх нормы — это по желанию. Он сейчас пройдется и все уберет, что не успел.
— Поздняк метаться, — вмешивается толстяк и я шагаю к нему. Он сжимает губы и бледнеет, но не отступает. — Только тронь. Здесь тебе не дом. Ты здесь никто. Быстро вылетишь с работы и из жилья.
— Так я еще не вылетел?
— Еще нет, — говорит толстяк и я отступаю.
— Тогда ладно. («Жаль», — думаю про себя.)
— Но домой вы сегодня не пойдете.
Витька охает и у меня бурчит в желудке, напоминая, что мы отработали почти двенадцать часов.
— Почему?
— Директор дает вам последний шанс. Или увольнение, или остаетесь и ищете кота, который товар портит. Слышали о таком?
— Мы двенадцать часов отработали. Сколько нам еще здесь сидеть?
— Пока не поймаете. Чем быстрее тем лучше. Ну или на увольнение. Можете хоть сейчас выйти на улицу. Никто не держит. Ясно?
Я промолчал. Чего тут говорить? Делай добро и бросай его в воду.
— Ясно? — повторил толстый и его голос уже не дрожал, он чувствовал слабину, которая может дать течь.
— Й-й-й—я-я-я-я- ясно, — выдавил Витька. Толстый с рыжей смотрели на меня и кажется они ухмылялись.
— Михаил вам ясно, — нарочито вежливо переспросила баба. Все как в тумане. Вон Витька смотрит на меня с надеждой и страхом, скрючился как гоблин в банке Гринготс. Вон два жирных силуэта передо мной. Один ярко-белый, другой ярко-рыжий. Вон темнеют фигуры случайных слушателей за их спинами. Теперь я знаю, что такое унижение.
— Найдем вашего кота, — говорю скрипя зубами, — а как домой добираться? Автобус уйдет.
— Можете пешком, до утра дойдете, — объясняет рыжуха и она ухмыляется, — или с этой сменой уедете.
— Так ведь сутки на работе. Нам заплатят за это время?
— Уверен, что нет, — говорит толстяк, — директор очень зол на вас двоих. А желающих на место овердохера.
— Я сегодня кое-что понял, — говорю вздыхая, — как в Южном парке. Кредиты — это зло.