После официального признания константинопольским синодом доктрины Паламы, исихазм дал мощный толчок к появлению и росту на Руси монашества.
Издавна, со времен киевского князя Игоря и жены его, первой русской святой Ольги, освоившей исихастские методы в Константинополе-Царьграде, русские люди стремились обрести приемлемые жизненные условия для интенсивных психофизических тренировок мозга. Такие условия могла предоставить монашеская жизнь. Монастыри, как коммунальные сообщества людей, посвятивших себя тренингу мозга, родились в Средиземноморском регионе в первые века христианской эры.
И именно с этой целью по всей Руси во второй половине XIV века, после константинопольского триумфа Григория Паламы, стали создаваться монастыри. Руководил этим процессом великий русский исихаст Сергий Радонежский.
В начале XX столетия в России было более 1300 монастырей и принадлежащих им скитов, подворий, архиерейских домов и т. п. В них нашли убежище для молитвенных занятий более ста тысяч монахов и послушников. Это были иноки, от слова «иной», то есть «не такой, как все». Большинство из них пришли в монастыри с целью стяжания Святого Духа и личного обόжения.
И что же в итоге?
В официальных изданиях Русской православной церкви, например, в «Справочном энциклопедическом словаре» 1849 года, последователи истинно христианской доктрины уничижительно именовались «сектой исихастов» и «сектой паламитов».
Не изменилось негативное отношение руководства церкви к исихазму и через полстолетия. В справочных изданиях церкви и в пособиях для священников, изданных в начале XX века, утверждалось, что в России «движение исихастов…скоро прекратилось», «вздорное мнение исихастов…предано было забвению». И это утверждалось в тот момент, когда русский исихазм, из рядов которого вышли подавляющее большинство православных святых, достиг наивысшей точки своего развития!
А еще через полвека советские ученые-академики, не понимающие сущности предмета своих высказываний, по поводу духовного опыта монашества, уничтоженного большевиками, вторя официальной церковной версии, пренебрежительно отзывались: «… практика факирская, занесенная из Индии…»
Отрицательное отношение церковной верхушки к процессу обόжения и к психофизическим средствам его достижения понятно и объяснимо. В них руководители церкви видят огромную опасность, как для собственного благополучия, так и для Организации в целом. Действительно, каждый человек, ориентируясь на заветы Иисуса, апостолов, евангелистов и первых христианских подвижников, может освоить психофизические методы обόжения, самостоятельно достичь «иного мира» и приобрести черты и свойства сверхчеловека, приблизиться к Богу.
Зачем такому человеку, спрашивается, огромная организационная структура церкви? Целая армия священнослужителей — сегодняшних посредников между верующими и иным, Божественным миром, останется не у дел. Может ли нечто подобное в сегодняшних организационных рамках допустить церковная иерархия? Ответ, я надеюсь, ясен любому здравомыслящему человеку.
Вместе с тем, разумный, здравомыслящий подход к психофизическим основаниям вероучения мог бы вдохнуть в Организацию живительную струю. Если бы священнослужители взяли на себя роль наставников и консультантов по «тренингу мозга» посредством молитвы, они оказали бы реальную, неоценимую услугу людям. Этот их вклад в дело реальной помощи каждому человеку, воспитания в нем новых ценных и полезных для него самого свойств и качеств, значительно превысил бы все, что за два тысячелетия сумело сделать для человечества христианство. Пойдет ли на такую «новую реформацию», означающую «возвращение к истокам», православная церковь, настаивающая на том, что именно она является истинным хранителем этих истоков, покажет время.
Похожая ситуация сложилась и в практике исламского вероучения. Возникнув в период организации и становления христианской церковной организации, более молодое учение постаралось учесть ошибки и промахи христианства.
Прежде всего, это касалось молитвенных обязанностей каждого человека, которые были возведены в ранг закона. Не предоставить человеку право выбора продолжительности и объема психофизических упражнений, а принудительно заставить его использовать с пользой для себя слово — вот характерная черта ислама.