— Какое это молоко? — спрашивает он спокойно.
— Трех… трехпроцентное, — говорю, запинаясь, я.
— А какое я пью?
— Полупроцентное.
— Ах, значит, ты не забыла?! — Я и сейчас сжимаюсь, вспоминая кажущееся спокойствие его голоса.
— Нет-нет. Только…
Все было напрасно, совершенно напрасно, потому что он схватил меня за локоть и выкрутил руку за спину. Я опустила голову, и волосы упали в чай, стоящий передо мной. (Кофе я успела возненавидеть).
И тогда он дернул меня за волосы, так что мне пришлось поднять голову, и с волос на мой пепельного цвета свитер упало несколько капель чая, он был горячий, я почувствовала это, но моя рука за спиной была словно в тисках. Я ждала хруста, такого, как в фильмах, когда кому-то сворачивают шею.
— Какое это молоко? — спрашивает он.
— Ноль пять процентов, — бормочу я, мне так нестерпимо больно, что хочется кричать, но крик еще хуже, и я не кричу.
— Какое?! — снова спрашивает он, не ослабляя хватки.
Как я могла ошибиться, думаю я, ведь он повторяет тот же вопрос, заданный минутой раньше, но теперь это новый, другой вопрос.
— Трехпроцентное, прости…
— Так трудно запомнить, какое я пью?
Кожа у меня на голове болела, я боялась, что появятся залысины, а это будет невозможно скрыть от подруг, от начальника, от завтрашнего дня.
— Какое это молоко?
— Трехпроцентное, прости!
— А какое я пью?
— Обезжиренное.
— А какое я пью?!
— Трехпроцентное!
И снова сильный рывок. Боже, я никак не могу сосредоточиться, Боже милостивый, помоги мне.
— Ты невнимательна! Какое это молоко?
— Трехпроцентное!
— А какое я…
— Ноль пять!
— Я не закончил вопрос! Ты меня перебиваешь! Ты постоянно меня перебиваешь! А какое я люблю?
— Ноль пять процентов…
— Это так трудно запомнить? Сколько раз ты должна это повторить, чтобы запомнить?! Почему ты делаешь мне назло?!!
Не отвечать. Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя. Не отвечать, молчать, теперь молчать. Это трехпроцентное молоко, он пьет полупроцентное, ноль пять процентов он пьет, в кофе он добавляет ноль пять процентов, зачем я вообще купила трехпроцентное? Потому что другого не было, вот почему. Чтобы дома было хоть какое-то, чтобы он не возмущался. Однажды уже был скандал из-за молока. Я могла пойти в другой магазин, но я спешила.
Не оправдываться, не защищаться, не бесить его еще больше, тогда он меня отпустит. Эту боль можно вытерпеть, не плакать, потому что это разозлит его, чтобы даже слез не было в глазах… Да, ничего такого. Не обвинять, потому что он убьет, убьет меня когда-нибудь случайно. Выхода нет.
Все.
Отпустил.
Сидит напротив, опустив голову, закрыв лицо сильными руками. Я не вижу его глаз, сквозь пальцы текут слова, грустные и спокойные:
— Почему ты вынуждаешь меня на это? Что я тебе такого сделал?
Сейчас надо его приголубить, утешить, чтобы у него не осталось чувства вины, потому что иначе будет еще хуже, а на будущее помнить о молоке, не выводить его из себя, ведь он не всегда такой, он бывает чудесный, милый, галантный, ведь он не хотел.
— Я так люблю тебя, я же тебя так люблю, это молоко ерунда…
И мне становится страшно жаль его, ведь это мой муж, очень близкий мне человек. И я встаю, и глажу его по голове. И теряю бдительность, и невольно вырываются слова:
— Другого не было, извини…
Это непростительная ошибка. Он убирает ладони от лица, моя рука сползает с его волос, он пристально смотрит на меня и растягивает губы в улыбке, которая мне так хорошо знакома, от которой у меня все цепенеет внутри, и даже бедра сжимаются под юбкой.
— Боже мой! Не было другого?! В самом деле?! Другого не делают. Сняли с производства. Жаль.
Пауза.
Антракт.
Напряжение должно расти.
Не все сразу.
— До вчерашнего дня было, а сегодня нет. Ни в одном магазине. Какая жалость, очень жаль. Уже сообщали в «Новостях», что в нашей стране нехватка молока? Нет? Надо включить телевизор, обязательно, наверняка будут говорить на эту тему…
И я стою, застыв — лучше ничего не делать, чем снова сморозить какую-нибудь глупость.
Какое имеет значение этот кофе, это молоко, это начало дня, этот мужчина, этот мир, эта жизнь?
— Ой-ой, ой-ой, — повторяет он с упоением, — ведь если бы ты сказала, что другого не было, я бы так не нервничал.
Я не знаю, что мне делать. Я буду стоять так до самого конца света, все воскресное утро, пусть все так и будет, этот издевательский тон, ужасный, пусть уж это все кончится, пусть будет так, как было когда-то.