Я поискала в шкафу другой, черный свитер, с длинными рукавами, из-под них ничегошеньки не будет видно, они доходят почти до пальцев. Хорошо, что пострадала левая рука, а не правая.
Мы должны выйти в пять, я буду вести машину, как обычно, я — шофер, потому что он вправе выпить у друзей, но рука беспокоит меня все больше.
Если бы он пошел в гости один, я бы сделала себе компресс, и может, к утру отек спал бы. Синяк виден не будет, сейчас все носят одежду с длинными рукавами…
После обеда я ложусь. Он входит в спальню, я замираю. Он садится рядом, убирает волосы у меня со лба ласковым, полным любви жестом.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Месячные, — вру я. — Живот болит.
— Может, ты хочешь, чтобы я один поехал к Юреку?
Внимание!
Какой ответ будет правильным?
Что его удовлетворит?
Если я скажу «да», это его разозлит?
Если я скажу «нет», он взбесится?
Внимание! Внимание! Внимание!
— Не знаю, дорогой… Я хотела бы пойти с тобой, но очень плохо себя чувствую. Боюсь, что испорчу вам вечер…
Хороший ответ, сегодня этот ответ правильный.
— Тогда не ходи, дорогая, раз ты плохо себя чувствуешь, я скоро вернусь.
Утешает он меня или это угроза? Значит, он опять мне угрожает.
— Хорошо, дорогой. — Я закрываю глаза, а он продолжает гладить меня по голове.
Когда-то мне это было приятно.
Когда-то.
Давно.
Миллион лет назад.
Должно быть, было приятно.
И сейчас тоже должно быть.
Хлопнула дверь. Я лежала, прислушиваясь: а вдруг он что-то забыл и вернется, и застанет меня врасплох, я встану, а он меня застукает. Надо еще немного полежать в той же позе — неудобной, спрятав голову в углубление правого локтя — так, как он меня оставил, в спальне, на краю кровати, съежившись, подогнув колени, в позе эмбриона…
Лязгнула дверь лифта, было слышно, как он со скрежетом спускается вниз. Нет, еще нет, еще минуту…
Наверное, теперь уже можно?
Да.
Теперь можно подняться, осторожно подойти к окну, выглянуть из-за занавески на автомобильную стоянку, посмотреть, идет ли он к машине. Да, машина трогается, надо закрыть дверь на цепочку — на всякий случай.
Какое счастье остаться дома одной! До чего же это приятно! Надо только помыть посуду, оставшуюся после обеда. На плите стоит кастрюля, а в ней две картофелины, картошку надо переложить в мисочку, накрыть пленкой, мисочку поставить в холодильник, а кастрюлю в мойку, вымыть, спрятать. Из сушилки убрать посуду, сушилка — не место для хранения посуды, верно? Сухую посуду сразу же расставляем по местам, правильно?
Как-то раз он сбросил сушилку на пол. Вместе с тарелками и стаканами, прежде чем я успела убрать в кухне. Поэтому я мою кастрюлю, хотя рука болит, протираю плиту и столешницы, мою раковину, прочищаю слив… Наконец можно с облегчением вздохнуть. Может, он вернется часа через три-четыре? Может, он вернется в хорошем настроении?
Рука болит, но это ничего, подбитый глаз хуже.
У кого в нашей стране бывает подбит глаз?
У проститутки?
У сумасшедшей?
У скандалистки?
У воровки?
У алкоголички?
Иными словами, у той, кто сама на такое нарывается.
У женщин, которые так сильно достают мужчин, что те, несмотря на ангельское терпение, не в силах совладать с собой.
У провокаторш.
А еще, конечно, у идиоток, которые умудряются удариться о дверцу открытого кухонного шкафчика.
Всегда найдется такая дверца.
— Пани Ханка, что случилось? — участливо спрашивает пани Магда, секретарша шефа, мимо которой я прохожу по крайней мере два раза в день. Несмотря на темную основу и бежевую пудру номер тридцать семь, синяк заметен — заметен, хотя прошло уже три дня.
— Я ударилась о дверцу…
— Ой-ой-ой! Хорошо, что глаз не выбили. Это ж надо, сколько несчастных случаев происходит дома. Гораздо больше, чем на улице. Моя знакомая так ударилась… нет, она не ударилась, она вешала занавески, а стул закачался, и, представляете, бедняжка зацепилась обручальным кольцом за карниз… Это к счастью, не то она выпала бы из окна. Муж подбежал и подхватил ее, правда потом, чтобы снять кольцо, пришлось делать операцию, ну, и палец теперь изуродован… Но обручальное кольцо спасло ей жизнь… Наверное, это первый случай в истории, когда брак спас кому-то жизнь, — смеется она, и я тоже улыбаюсь, из вежливости.
— Ханка, что у тебя с глазом? Боже мой, какой ужас! Ты была у врача? Что случилось?
— Ничего.
Камила из отдела маркетинга смотрит на меня недоверчиво.
— Честное слово, ничего. — Чести у меня уже давно нет, так что можно клясться без зазрения совести. — Ничего особенного, просто я протирала шкафчики, пооткрывала все, вынула посуду, устроила генеральную уборку, хотя не намечается никаких праздников, и вот вам результат. — Слова текут стремительным потоком, чтобы никто меня не перебил, не заметил, как это глупо звучит. — Свекровь спросила, сколько раз в год я мою шкафчики изнутри, представляешь? — Говорить, говорить, и не смотреть на лица — сочувствующие или полные жалости. — Муж, впрочем, помогал мне застилать их пленкой, я не заметила, как он открыл тот, что возле плиты, и обернулась — хорошо, что он меня придержал, а то бы я упала с табуретки. Угол дверцы угодил мне прямо в глаз. Да ладно, в моем возрасте… Такая у меня реакция… Классно я теперь выгляжу? — со смехом. Я ничего не забыла рассказать: и что муж хороший и мне помогает, и про свекровь… — Что ж, в следующий раз надо быть осторожнее…