— Он начал получать письма от женщин буквально в тот день, когда его бросили в то место, — сказала моя мама каким-то... резким голосом.
— Посадили в тюрьму, а не бросили.
— Он получает более двухсот писем в день от поклонниц. Когда я писала ему, я не думала, что он попросит меня навестить его, но он это сделал. Ты слышишь это? Я не сама напросилась. Он пригласил меня.
— Я все это знаю, Клир, но...
— Он был таким милым. Казалось, он видел, насколько я одинока. Он знает, каково это — быть одиноким. Он восхищается мной за то, что я не сделала аборт и не отдала ее; за то, что я пытаюсь устроить нам хорошую жизнь.
Я нахмурилась, гадая, что значит «аборт».
— В тот момент, когда он увидел ее, он полюбил ее. Он сделал мне предложение. Из всех тех женщин, которые пытались привлечь его внимание, признавались в вечной любви и просили его жениться на них, он. Выбрал. Меня. — Моя мама прерывисто вздохнула. — Ты знаешь историю его жизни. Ты знаешь, что его мать прошла через то же, что и я. Но она не любила его. Она позволила своим парням издеваться над ним, а потом отдала его. Нет, она продала его. Продала за крэк больным ублюдкам, которые творили с ним отвратительные вещи.
Мои руки сжались в кулаки, и я с трудом сглотнула. Какая мама продаст своего ребенка?
— И когда он смотрит на тебя, Клир, он видит, что был прав — его мать могла бы заботиться о нем, и он был прав, убив ее и всех тех других женщин, которые были ее заменой. Ты меня слышишь, ясно? Он убил свою собственную мать. Убил кучу других...
— Я знаю, что он сделал, Шерри.
Меня начало трясти. Моя мама сказала мне, что девочки в школе лгали; что он никого не убивал. Но он убил. Слезы застилали мне зрение, и глаза жгло так же сильно, как порез на колене. Кровь все еще стекала по моей ноге, пропитывая носок, но я по-прежнему не двигалась.
— Теперь он другой, — сказала моя мама. — Как он сказал, тюрьма меняет людей. У них нет ничего, кроме времени. Времени подумать. Он сожалеет о том, что сделал.
— Он социопат, это всем известно. Они не чувствуют любви, вины или раскаяния.
— Я в это не верю. Может быть, он просто испытывает любовь другого рода. Видит Бог, я видела множество мужчин, заводивших романы, когда они якобы любили своих жен. Честно говоря, я думаю, что большинство из них реально любят своих жен. Но если они все еще считают, что заводить романы — это нормально, они испытывают любовь, которую я не понимаю.
— Ты думаешь, что Майкл когда-нибудь выйдет из тюрьмы? Этого не будет. Он даже не может ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Но как ты искренне веришь, что произошло бы, если бы его освободили?”
— Я думаю, мы все были бы счастливы.
— Я думаю, он убил бы снова.
Это было последнее, что я услышала, когда выбежала обратно на улицу.
Кенси, 15 лет
Спина болела от веса рюкзака, я поправила лямку на плече. Почти дома, — подумала я, подходя к обочине. Это был дерьмовый день, который состоял из теста по тригонометрии, противостояния с Либби-Неудачницей и наказания за то, что я дала Либби-Неудачнице пощечину. Не имело значения, что костлявая сука начала это. Нет. И никогда не будет.
Ну, неважно.
Как только в оживленном движении наступило затишье, я перешла улицу и зашагала по дорожке своего двора. Я нахмурилась, когда увидела, что входная дверь приоткрыта, а потом услышала спор.
— Мы не переедем, — четко отрезала Клир.
— Вам не место в Рэдуотере. И никогда не было.
Я узнала этот голос. Элоиза Бьюкенен. Неприятная женщина, по любым стандартам. Семья Бьюкенен была богатой и заносчивой. Элоиза, «матриарх» семьи, была директором высокомерной частной школы в престижном районе Редуотера, Флорида. Она также была моей бабушкой по отцовской линии. Биологически, во всяком случае. На практике? Не так уж и сильно.
— Не понимаю, почему это тебя беспокоит, Элоиза, — сказала Клир. — Твоя семья живет на другом конце города.
— Да, и ты живешь здесь. — В ее тоне слышалось отвращение. Да, что ж, этот район был далек от того, где жили Бьюкенены. Здесь не было частных школ, особняков или красивых небоскребов. Нет, здесь были ветхие дома, заброшенные постройки, свалка и приют для бездомных. На окраине также был клуб байкеров, который показался мне довольно крутым.
— Я предлагаю тебе любые деньги, которые позволят тебе найти хорошее место где-нибудь в другом городе, — добавила Элоиза.
— Мне не нужны твои деньги, и я не хочу жить где-нибудь в другом месте. Это мой дом. Это дом моей дочери.
— Дочь, которая сломала нос моему внуку!
— Ну, если бы твой драгоценный внук не приехал сюда, чтобы поругаться с Кенси, этого бы не случилось. Он схватил ее за горло и попытался прижать к стене! Ты должна радоваться, что все, что она сделала, это ударила его головой
— Он всего лишь защищал свою девушку!
Нет. Либби была первоклассной стервой, которая могла разыграть драму на пустом месте. Одной из причин, по которой она выбрала меня, было желание произвести впечатление на моего сводного брата Джошуа.
— Твоя дочь угрожала Либби, — сказала Элоиза. — Она совершенно дикая. Вечно ввязывается в драки.
Дикая? Если я не зависала с Сарой или Кейдом, я читала или писала. Вряд ли это можно назвать диким образом жизни. И я не ввязывалась в драки, я давала сдачи, когда люди загоняли меня в угол или причиняли боль; была явная разница.
— Я видела, как она одевается, — продолжала Элоиза. — Ни одна девушка в здравом уме не стала бы разгуливать в таком виде. Очевидно, она такая же испорченная, как и монстр, за которого ты решила выйти замуж.
Год назад я выбрала стиль из смеси готики и стимпанка. Все, что я носила, включая помаду, было черным. И, да, возможно, я немного переборщила с множеством пирсингов на лице и нечеловеческими контактными линзами — сегодня я была в линзах рептилии. Но с моей испорченной семейной ситуацией я была рождена для травли. Люди называли меня уродом, поэтому я стала уродом; дала отпор, забрав жало и силу у их оскорблений.
— С моей дочерью все в порядке. И у тебя действительно хватает наглости называть ее испорченной, когда твой внук напал на девушку?
— Джошуа зол, и этого следовало ожидать. Если бы ты не соблазнила моего сына, брак Максвелла не развалился. Линда так и не смогла смириться с предательством Максвелла, и теперь она разводится с ним.
— Не могу винить ее — ей давно следовало это сделать. Что касается соблазнения Максвелла? Мне было семнадцать, и я была достаточно наивна, чтобы поверить, что он любит меня и что он уже разводится с Линдой. Я думала, мы будем семьей.
— Семьей? Ты ничего не знаешь о семье. Ты уничтожила свой шанс на семью, когда соблазнила женатого мужчину!
— Учитывая, что твой сын отказывается признать свою дочь и никогда не платил алименты на ее содержание, я не думаю, что твоя семья в том положении, чтобы давать мне советы.
Богатый и успешный, Максвелл, несомненно, мог позволить себе отчислять немного денег. Вместо этого он отрицал, что я его дочь. Поскольку я больше была похожа на свою мать-латиноамериканку с темными волосами и медовым оттенком кожи, ему могло бы сойти это с рук... если бы я не унаследовала его разноцветные глаза — один зеленый, другой голубой.
Я была ходячим, говорящим напоминанием о его безжалостности и неверности. Так что, да, Бьюкенены — или, как я их ласково называла, Придурки — ненавидели меня и Клир. Особенно с тех пор, как Клир вышла замуж за осужденного серийного убийцу. То, что он был хоть как-то связан с ситуацией, еще больше запятнало драгоценную фамилию Бьюкененов.
— Я никогда не просила у Максвелла ни цента, — сказала Клир. — Никогда никого из вас не беспокоила все эти годы. Но ты просто не можешь проявить такую же любезность ко мне, не так ли?
— Посмотри на себя, ведешь себя как ни в чем не бывало и утверждаешь, что ты пострадавшая сторона. В тебе нет ничего хорошего. Нет. Ты утверждаешь, что любишь свою дочь, но я в это не верю. Ты поставила себя выше нее, когда вышли замуж за Майкла Бейла. Ты должна была знать, какие проблемы это принесет ей и как омрачит ее жизнь, но тебя это не волновало. Нет. Ты заботишься только о себе и о том, чего ты хочешь. Я слышала о мальчике, который появился в ее школе, бредя, что он сын Бейла, и она украла его отца. Вот такого человека ты впустила в свою жизнь, когда вышла замуж за этого монстра. Единственное хорошее, что ты для нее сделала, — это отказалась взять его фамилию.