Я снова покачала головой, не в силах до конца поверить в то, что услышала.
— Но… ты не звонишь. Ты не пишешь. Во всяком случае, если ты не хочешь встретиться. Ты прикладываешь значительные усилия, чтобы сохранять между нами приличную дистанцию. — Мои глаза сузились, когда кое-что пришло мне в голову. — Или это ты пытался восстановить чувство контроля?
Он переплел свои пальцы с моими и поднес мое запястье к своим губам. Он запечатлел там мягкий, продолжительный поцелуй.
— Это будет нелегко, Кенси. Со мной будет нелегко. Но ты действительно хочешь уйти? Разве тебе не хотелось бы увидеть, к чему это может привести? — Он прижался еще одним поцелуем к моему трепещущему пульсу. Щелчок его языка заставил меня вспомнить, каков он был в гораздо более интересных местах.
Я немного поежилась. Мое платье казалось слишком тесным, слишком сковывающим. Но даже когда мои гормоны вышли из-под контроля, мой разум не упускал из виду сверхважную вещь.
— Я не буду строить отношения с кем-то, кому я не могу доверять, кто не до конца честен со мной. — Я наклонила голову. — Зачем ты скормил мне историю про Чикаго? Я не спрашивала, где ты был в те выходные.
— По твоим глазам. Я видел, что тебе ужасно хотелось услышать веское оправдание того, почему я не позвонил и не встретился с тобой. Правдой я не мог поделиться...
— Подожди, ты не мог поделиться тем, что был со своей сводной сестрой?
— Я не это имею в виду. Я не задержался надолго на карнавале, я все равно мог бы встретиться с тобой той ночью, если бы не кое-что еще — то, чем я не могу с тобой поделиться. Итак, я немного приукрасил правду. У меня была деловая поездка, но я улетел в Чикаго только в понедельник, после того как встретился с Эммой на карнавале. Я приземлился в Редуотере незадолго до того, как отправил тебе сообщение, когда ты была в торговом центре. — Он запечатлел еще один поцелуй на внутренней стороне моего запястья; в этом было что-то извиняющееся. — Я солгал, потому что мне не нравится, когда тебе больно, и я хотел, чтобы это прекратилось. И теперь, из-за этой лжи, тебе снова больно. Я облажался, детка.
Я почувствовала запах еды за мгновение до того, как официант поставил перед нами тарелки. От моей тарелки поднимался пар, неся с собой аппетитный запах мяса, лука и перца. Блейк неохотно отпустил мою руку, и мы оба принялись за еду. Но пока мои мысли были рассеяны, все казалось безвкусным — даже вино.
Я взглянула на Блейка. Он снова выглядел расслабленным. В его плечах не было напряжения, в глазах — ожидания ответа. И я кое-что поняла.
— Ты не спрашиваешь меня, хочу ли я отношений. Ты говоришь мне, что мы уже в отношениях.
Он пожал плечами.
— Почему, если я чего-то сильно хочу, я должен оставлять решение о том, получу ли я это, кому-то другому?
Ему нельзя было верить.
— Это не только твое решение.
— Ты хочешь этого, Кенси, иначе ты бы уже высказала свои возражение. Не переусердствуй. Не ищи причин, почему это не сработает. Дай нам попробовать.
— Ты думаешь, что в этом есть смысл, Блейк?
Его брови сошлись на переносице.
— А почему нет?
— Меня никто не назвал бы откровенной, но ты выводишь уклончивость на совершенно новый уровень. Ты редко даешь мне прямой ответ на любой мой вопрос. Ты либо отклоняетесь от моих вопросов, либо отвечаешь только на те, которые хочешь. Я не ожидаю, что ты раскроешь свои секреты, но ты делишься только крупицами. Ты говоришь, что хочешь быть частью моей жизни. Дело в том, что тебе нужно также сделать меня частью своей. До сих пор ты держал меня как бы... изолированной от других сфер своей жизни. Ты больше не сможешь так делать. Я не уверена, что это то, чем ты мог бы смириться.
Секунды тишины тянулись, скручивая мой желудок. Его вилка со звоном упала на тарелку.
— Черт, — пробормотал он.
— Послушай, Блейк... — Я нахмурилась, когда он встал. — Куда ты…
Он подошел к моей стороне столика и жестом попросил меня подвинуться. Затем он сел поближе ко мне, придвинул к себе тарелку и сказал:
— Так лучше. — Схватив мои столовые приборы, он разрезал мой стейк, а затем предложил кусочек мне. Как только я сомкнула рот, он сказал:
— Мои родители развелись, когда мне было девять. Хотя они чертовски ссорились, когда были вместе, они довольно хорошо ладили, когда разошлись. Моя мать умерла, когда мне было четырнадцать. Пожар в доме. Это произошло, когда я переехал жить к отцу и Лорел. Твоя очередь; расскажи мне что-нибудь.
Если бы то, чем он поделился, не было таким грустным, я бы улыбнулась его быстрой, отрывистой, исчерпывающе изложенной правде. Из парня получился бы дерьмовый рассказчик.
— Моя мать родила меня, когда ей было семнадцать. Максвелл Бьюкенен вертел Клир как хотел. Сказал ей, что любит ее и уходит от своей жены. Клир верила ему, думала, что любит его.
Он скормил мне еще один кусок стейка.
— Признаюсь, я собрал информацию о ней. Хотел понять, почему кто-то выходит замуж за убийцу в камере смертников. Я ожидал услышать, как люди назовут ее ненормальной. Большинство просто говорили, что она была очень хрупкой и сломленной. Казалось, они жалели ее.
Я кивнула, наблюдая, как он ест свою еду.
— Она травмирована глубоко внутри — настолько, что, похоже, видит вещи не так, как мы. Она верит, что Майкл Бэйл понимает ее. Некоторые люди осуждали ее за то, что она оставила меня, но он этого не делает.
— За что ее осуждать?
— Максвелл утверждал, что я не от него; говорил, что он никогда не прикасался к ней. Люди верили ему, даже родители Клир. Они настаивали, чтобы она сделала аборт. Они пригрозили выкинуть ее на улицу и лишить наследства, если она этого не сделает. Но она отказалась делать аборт, и ее родители выполнили свое обещание. Она покинула тот большой дом, не имея ничего, кроме машины и чемодана с вещами. Она бросила школу и, не имея ни денег, ни образования, оказалась в дерьмовом районе, работая на дерьмовой работе. Но она ни разу не пожаловалась ни чем из того, что потеряла. Никогда не упрекала меня, даже когда была была на грани.
Блейк на мгновение замолчал, выражение его лица стало задумчивым.
— Но это заставляет тебя чувствовать себя в долгу перед ней, не так ли?
— В некотором смысле, да, это так. Но она этого не видит, так что не думай, что она играет на этом. Если бы она знала, то, вероятно, расстроилась бы из-за этого. Она гордится тем, что она хорошая мать, точно так же, как она гордится тем, что Майкл восхищается и уважает ее за то, что она пошла против своих родителей и оставила меня. Он заставляет ее чувствовать себя важной. В свою очередь, она прощает его за преступления, о которых, как он клянется ей, сожалеет. Чтобы не случилось, она остается со своим мужчиной и своей семьей. Это единственное, что я могу сказать точно о своей матери — она остается с людьми, которых любит. Она просто не всегда любит хороших людей.
Я попыталась забрать вилку обратно, но он покачал головой и снова принялся кормить меня.
— Моя мать, Роуз, страдала никтофобией, — сказал он. — У нее была боязнь темноты. Она варьируется от человека к человека. Для нее это был экстремальный, парализующий страх. Роуз не выходила из дома по ночам. Меня тоже никуда не выпускала. По крайней мере, до тех пор, пока мне не исполнилось лет семь.
Мне стало интересно, не для этого ли он открыл сеть ночных клубов — не пытался ли он каким-то образом проникнуться тьмой.
— У нее всегда горел свет по всему дому, даже ночью. Куда бы она ни пошла, она всегда носила с собой два фонарика. Однажды лампочка в ванной погасла, когда она нежилась в ванне. У нее прямо там случился приступ паники, она дрожала и раскачивалась. Я говорил ей, что с ней все в порядке, но она продолжала шептать, что в темноте случаются плохие вещи.
Мое сердце болело за нее.
— С ней жестоко обращались?
— Возможно. Она никогда не говорила. — Он отпил вина. — Пожарные подумали, что одна из ее ламп неисправна и перегрелась, что и вызвало пожар. Я выбрался вовремя. Она — нет.