— Марина? Здравствуйте!
— О, Лера, добрый день! Может, мы зайдем куда-нибудь, выпьем кофе, а то погода уж больно скверная. Вы не очень торопитесь?
— Да нет, я с удовольствием.
— Вот! — она вытащила из сумки конверт. — Это разрешение на выезд для Кати.
— Спасибо большое.
А зачем, собственно, мы пришли в это кафе? О чем нам разговаривать?
— Вы, наверное, думаете, зачем я вас сюда привела? Понимаете, Лера, я слышала о вас много хорошего…
— Но не от Димы?
— Нет, — улыбнулась она. — Не от Димы. Но мне крайне неприятно было прочесть его интервью. Мы поссорились тогда… И я просто хочу за него попросить у вас прощения.
Я чего угодно ожидала от этого разговора, но только не извинений.
— Да вы-то здесь причем?
— Я все-таки его жена, я люблю его, но мне крайне неловко…
— Послушайте, Марина, — перебила я ее, — а это никак не связано с экранизацией «Насморка»?
Она так удивилась, что я сразу ей поверила.
— О чем вы, Лера? Я не понимаю!
— Дело в том, что Дима недавно подошел ко мне на студии и как ни в чем не бывало предложил написать сценарий по «Насморку».
— Но вы отказались?
— Конечно! Я не желаю иметь с ним никаких дел. Ни за что!
— Лера, вы любили его?
— Да, когда-то любила. Но я счастлива, что мы расстались!
— Вам было тяжело с ним?
— Да нет, не сказала бы. Поначалу все было нормально, даже хорошо. Но когда в доме появился Гриша… Марина, а вы не выглядите счастливой, — вдруг сказала я, — и я чувствую, хотите задать мне какой-то вопрос, но не решаетесь, я права?
Она подняла на меня прекрасные аквамариновые глаза.
— Скажите, Лера, у него раньше бывали приступы бешенства?
— Бешенства? Да нет, не бывало… Ну злился иногда, конечно, но я бы это бешенством не назвала. А что, теперь бывает?
— Да, — еле слышно пробормотала она, — три раза уже было. Это так страшно… Извините, Лера, но вы не в курсе, у них в роду не было сумасшедших?
— Даже так? Нет, мне об этом ничего не известно.
— К нам приходила его мама, прелестное добрейшее существо… Еще я знаю его дядьку по отцовской линии…
— Андрея Пантелеймоновича? Чудесный старикан! И вообще, если бы что-то такое было, наверное, я бы знала…
— То-то и оно. Я даже умудрилась показать Диму психиатру, ну, он об этом не знал, я просто познакомила их как бы случайно.
— И что?
— Это очень хороший опытный психиатр, он старый друг моего отца… и он сказал, что больше всего это смахивает на истерику не в меру распущенного субъекта… Лера, а вам удавалось давать ему отпор?
— Конечно. — Вот теперь, кажется, я начинала понимать, зачем я ей понадобилась. — Скажите, Марина, а третий приступ был сильнее первого?
— О да!
— Похоже, ваш психиатр не ошибся. И знаете что, в следующий раз просто дайте ему по роже и чем сильнее, тем лучше. Уверена, он сразу очухается.
— А если будет только хуже?
— Тогда я не знаю, что еще могу вам посоветовать.
— А вы…
— Вы хотите спросить, давала ли я ему по роже?
— Ну да, — испуганно пролепетала она.
— Было. Два раза. Один раз он дико вызверился на Катьку за разбитую чашку. Ей было три года, и она со страху забилась под диван и ни за что не хотела вылезать. Ну, я вызвала его на кухню и влепила оплеуху. Он сразу очухался, и даже попросил у Катьки прощения. А в другой раз он как-то очень мерзко и грязно говорил о своей матери… И, кстати, после этих взбучек он долго вел себя безупречно. Его надо просто вовремя приводить в чувство.
— Я, наверное, не смогу.
— Ну и зря! Я же вижу, вы его любите и хотите ему помочь. Но другого способа я не знаю.
— Спасибо вам, Лера. Мне многие говорили, что вы хороший человек…
— Полагаю, Дима с вами не согласился бы.
— А знаете, Лера, мне иной раз кажется, что он до сих пор вас любит.
— Это вряд ли! Да и не нужна мне его любовь. Видели бы вы, как Катька страдала, прочитав это интервью…
— Очень живо себе представляю.
— И она категорически отказалась носить его фамилию.
— А он об этом знает?
— Понятия не имею. Он для меня уже далекое прошлое. Да, кстати, Марина, мне сказал один режиссер, что Дима запретил вам сниматься в его сериале…