Потом он спросил:
– Ну вот катаешься ты по миру, развлекаешься, соришь деньгами, которые своим горбом зарабатываешь. А однажды свернул себе шею или провалился в трещину, и все. Что ты после себя оставишь? Не женат ведь, конечно, и детей нет?
– Нет. В смысле, нет жены и детей.
Что я мог ему ответить? Я не знаю, что я оставлю. Но то, что оставит он, меня тоже как-то не грело. Наверное, после него останутся хорошая квартира, загородный особняк и дорогая машина. Но ведь эту машину не он собрал, а особняк и квартиру построили рабочие. Что касается детей – дело же не в том, есть они или нет, а в том, какие они. Если у меня будут дети, я научу их любить этот мир и получать бешеный кайф от жизни – как это делаю сам. А чему научит их человек, которому все моря одинаковы, а в Крыму смотреть не на что?.. Наверное, они вырастут такими же скучными, как и он… Но не мог же я ему это сказать, и я молчал, вместо того чтобы болтать и отрабатывать дорогу… А что касается его профессии, тут он тоже неизвестно еще что оставит грядущим поколениям. Я не знаю, конечно, чем он там занимается на работе. Но я помню, как я ходил на вполне разрешенный митинг и эти силовики нас лупили дубинками и бросали в автозаки. Ну Андрей Петрович, конечно, с дубинкой не бегает – он человек важный и в возрасте. Может, он приказы отдает… А может, он маньяков и убийц ловит, а я про него такое думаю… Но я все равно к ментам отношусь с недоверием, кого бы они там ни ловили… А может, он военный – например, танкист? Какой-нибудь полковник или генерал-майор танковых войск… Но он не был похож на военного… И военные, кажется, не силовики? Или нет, кажется, силовики… А вообще, какая мне на хрен разница, чем он занимается. Он меня везет на халяву, и спасибо, дай ему Бог здоровья. Может, ему Крым скучен, зато, может, он Марселя Пруста в оригинале читает, – откуда я знаю.
Я почувствовал, что слишком надолго замолчал, и, чтобы хоть что-то сказать, ляпнул:
– А вы в Крыму пойдите в горы, раз у вас альпинистская подготовка есть. Там много где можно полазить.
Он хмыкнул:
– Ага! Брошу жену с дочкой в пансионате, куплю на базаре веревку и пойду карабкаться на Ай-Петри… Если бы я решил свернуть себе шею, я бы нашел для этого более достойный способ. Но я пока не тороплюсь. А вот ты реально рискуешь, причем по-глупому. По ледникам в одиночку не ходят.
– Так лучше, чем от водки и от простуд, – процитировал я и на всякий случай добавил: – Как пел Высоцкий… И вообще, длина жизни зависит не от количества прожитых дней, а от их качества и разнообразия. Я себе жизнь и так удлинил дальше некуда. Я тоже умирать не тороплюсь, но если бы мне предложили завтра свернуть себе шею в горах или прожить еще сто лет, лежа в постели под капельницами, я предпочел бы первое.
– А как же Стивен Хокинг? – спросил Андрей Петрович. – Может, случайно слышал про такого?
– Слышал.
– Тебе не кажется, что он живет более яркой жизнью, чем ты, хотя и прикован к инвалидной коляске? И его жизнь значима для человечества, в отличие от твоей.
– Согласен! Но я не Стивен Хокинг. Для этого нужно быть гениальным. Или просветленным. Тогда плевать, ездишь ты на инвалидной коляске, которую толкает сиделка, или водишь собственный «лексус». Я могу плевать на «лексус». Но на инвалидную коляску я плевать не способен, я еще не настолько просветлился. Если я в ней окажусь, я не смогу это принять. Вы, кажется, тоже предпочитаете «лексус»?
– Я два года провалялся в постели после автокатастрофы, – сказал он. – Не знал, встану или нет. Но я ни секунды не сомневался, что хочу жить. Даже в коляске. Может, потому и встал.
– Но теперь у вас все в порядке?
– Теперь все в порядке. И в горы могу ходить. Только непонятно зачем. Мне уже неинтересно. Когда привыкаешь к качественному отдыху, все эти высоцко-визборские настроения кажутся, ты уж извини, немного смешными. А как подумаешь, сколько людей в горах погибло, наслушавшись Высоцкого… Все эти «Парня в горы тяни, рискни…»
Он бросил руль и потянулся всем телом, закинув мощные волосатые руки за голову. Ему лет пятьдесят, наверное, было, но он был в хорошей форме, по крайней мере на вид… Он вернул руки на руль, и я обратил внимание на массивное золотое кольцо с черным камнем. А тогда уж, заодно, обратил внимание на массивную золотую цепь на шее. Сколько путешествий можно было бы совершить за эти финтифлюшки… Впрочем, у него и так денег, наверное, хватает. А ему неинтересно…
– А я хотел бы погибнуть в горах, – сказал я. – Ну не теперь, конечно, попозже. Но раз уж все равно когда-то умирать, то лучше в горах, чем в реанимации. И лучше остаться где-нибудь в трещине, чем лежать на кладбище. Мне вообще непонятно, зачем организуют спасработы, когда человек уже погиб. Он лежит в своих любимых горах, в какой-нибудь замечательной ледовой могиле, над ним высятся снежные вершины, лучше любого памятника. Так нет, надо его обязательно вытащить оттуда, законопатить в обитый тряпками деревянный ящик, закопать в грязь и навалить сверху бумажных венков. У себя дома ни один вменяемый человек бумажные цветы не поставит – почему все считают, что покойнику они приятны? Уродливее наших кладбищ вообще ничего не бывает. Все эти гробнички, венки, оградки… И еще неизвестно, с кем будешь лежать рядом – может, с какой-нибудь дурой или каким-нибудь упырем. А в горах если кто к тебе и присоединится в твоей трещине, так только собрат по разуму.