Он так трогательно гордился собой, так покровительственно и свысока на меня смотрел, что я расчувствовался. Я почему-то представил, как он лежит без сна в своем дорогом гостиничном номере. О чем он думает в часы бессонницы? Ворочается, наверное, с боку на бок, сопит и потеет, а сна все нет. И мысли вертятся вокруг работы, и грядущего ремонта, и каких-то проблем с женой и дочкой… Он так спешит в свой Крым, а ведь ни фига ему там хорошего не светит. А он тоже хочет радости и на что-то еще надеется… А потом инфаркт… Или все-таки не успеет вовремя нажать на тормоз… О чем он будет вспоминать в том тоннеле, через который всем нам, говорят, суждено пронестись навстречу неведомому? О дорогом гостиничном номере, о крашеной блондинке или о кораблике, который он когда-то пускал, бегая босиком по берегу ручья? Да нет, он давно забыл про этот кораблик. А сам кораблик, сделанный из старой газеты, застрял в камышах (или в канализационной решетке) лет сорок пять тому назад и превратился в липкую слизь на илистом дне. А ведь этот кораблик – лучшее, что у него было.
Мне стало как-то не по себе оттого, что я так думаю про человека, который меня бесплатно везет, да еще и накормил. Как будто я что-то плохое про него думал. Ну в общем-то да, конечно, я к нему свысока относился, хотя и не показывал этого. И то, что я его жалел, это тоже было нехорошо. Но с другой стороны, мне искренне было его жалко, и я бы охотно для него что-то сделал. Ну, например, взял его с собой в горы. Для него это было бы приключением. И может, что-то бы в нем проснулось и оттаяло и тень бумажного кораблика мелькнула бы за поворотом ручья… Я сказал:
– А хотите как-нибудь в горы пойти? По-настоящему, в связке. Через альпийские луга, скалы и ледники. Есть маршруты, где особая подготовка не нужна, я вас всему за один день научу. А потом будет много впечатлений, а адреналина – еще больше. Это достаточно безопасно… Вы ведь хотели когда-то…
Он посмотрел на меня как-то не по-доброму и сказал:
– А если я соглашусь?
– Я серьезно. Можно маршрут подобрать дня на три-четыре, если у вас со временем плохо. Это ничего не будет стоить, только еды купим вскладчину. Снарягу я для вас найду… Ну вы ж меня подвезли, и вообще… Хотите, запишите мой телефон.
– Я твой телефон и так уже знаю, – сказал он, и было неясно, шутит он или нет. Он вдруг стал совсем мрачным, и я понял, что ни в какие горы он, конечно, со мной не пойдет. И что ему очень хочется, но он сам себе в этом не признаётся. У него семья, да и на работе не одобрят, и вообще это как-то странно – вдруг ни с того ни с сего переться в горы с каким-то малознакомым, политически неблагонадежным шалопаем. Для него это было как если бы я его позвал на Луну полететь на воздушном шаре – совершенно нереальной авантюрой.
А потом я подумал – с чего я взял, что моя жизнь и мои радости ярче, чем его? Он ведь тоже считает, что живет хорошо и что я псих и неудачник. И еще неизвестно, кто из нас прав. Но чем дольше я смотрел на него, тем грустнее мне за него становилось. И ему, кажется, тоже.
Дальше мы снова ехали молча. Трасса пересекла Дон – древние греки считали его границей между Европой и Азией, так что теперь, с их точки зрения, мы ехали уже по Азии. Я хотел сказать об этом, но не сказал… Впрочем, наша Азия не слишком отличалась от нашей Европы.
За окнами пылал невероятной красоты закат – солнце садилось немного позади нас, но все небо было оранжевым, чуть не со всех сторон. Мы плыли сквозь золотистый, светящийся полусумрак, и от этого становилось тихо и совсем грустно. А потом стало темно. Но персиковая полоса еще долго теплилась где-то сбоку, пока сумерки ее не съели.
На повороте возле Кисляковской ярко и тоскливо горели фонари. Андрей Петрович остановил машину, мы вышли, и я забрал рюкзак из багажника.
– Куда ж ты теперь денешься? – спросил Андрей Петрович.
– Может, кто-нибудь подберет. А если что – переночую на берегу Еи. Искупаюсь и буду спать на каремате. А вам спасибо! Удачно вам добраться и хорошо отдохнуть!
– И тебе того же, – усмехнулся он. – Но ты все-таки ненормальный.