— Сергей, — сказал тихо, словно извиняясь за то, что прерывает его мысли.
Тот не ответил.
— Сережа!
— А? Что?
— Ты, я вижу, опять думаешь про ту же Голубую радугу. Я угадал?
— Да.
— Ну и что? Пришел к чему-нибудь?
Сергей присел. В каюте было душно, и он скинул с себя тонкую сорочку.
Нет пока… Ничего определенного… Загадка-то такая, что не очень быстро подступишься. Но вот вернусь на родину — начну проводить кое-какие опыты. Сдается мне, что разгадка тайны этой радуги будет целым переворотом в науке. По крайней мере, в некоторых ее областях.
— Возможно. Каро познакомил меня с воспоминаниями Маккойла лишь в общих чертах. Трудно даже поверить, что такое можно было сотворить еще в сороковых годах. Жаль, очень жаль, что не сохранились расчеты ученого. И как англичане могли додуматься сжечь такие бумаги!
— И Маккойл умер так неожиданно… Конечно же, он знал про этот проект гораздо больше, чем написал в воспоминаниях. Вероятно, ничего не известно и про автора проекта Голубой радуга? Кем он был? Куда исчез совершенно бесследно?
— Да, это самое интересное: в фашистских архивах до сих пор не обнаружено ни единой строчки, касающейся проекта! Предполагают, что его автор или погиб в какой-либо катастрофе, или же документы, которые могут раскрыть тайну его смерти, находятся в архивах, затопленных фашистами в озерах на австрийских горах. А их еще не отыскали… Но ясно одно: ученый этот при любых обстоятельствах не стал работать на фашистов. Не то они уж постарались бы применить разрушительную силу Голубой радуги…
Гурьян, прислушиваясь к словам друга, четко воссоздал в послушной памяти воспоминания английского разведчика. Помогая ученым молодой республики Зимбамве в нелегком деле поисков земных кладов и всегда полный забот, он не очень заинтересовался рассказом Дина Маккойла. По то, что Сергей Саржов, молодой и уже известный физик, персонально приглашенный правительством Зимбамве для организации в столице республики научно-исследовательского центра, относится к воспоминаниям английского разведчика так серьезно, взволновало его и почему-то насторожило.
Друзья просидели долго, переговариваясь все о той же Голубой радуге и о возможностях, которые она могла бы открыть в науке и жизни. И даже когда легли спать, Сергей не погрузился, как обычно, в быстрый и глубокий сон привыкшего к дорогам человека, а долго ворочался с боку на бок, покряхтывая и вздыхая. Отгудел и ливень, и гром ворчал уже далеко и глухо, и в соседних каютах давно установилась тишина, но сон все не приходил.
— Гурьян…
— Ты еще не спишь?
— Да вот все думаю… Уже которую ночь. Чем ближе мы к Сараматским горам, тем тревожнее почему-то на душе… Знаешь, не дает мне покоя одна мысль, гипотеза одна…
— Это ты о чем?
— Как-то сидел я в Зликэ в читальном зале и перебирал здешние научные журналы. И знаешь — натолкнулся на одно интересное сообщение… Ты меня слушаешь?
— Говори, Сережа, слушаю.
— Сообщение было вот какое. Два года назад над негритянскими поселениями в предгорьях Сарамат полыхнул яркий огонь, описал громадную дугу, как огненный змей, и упал в озеро глубоко в джунглях. И там, где он упал, встал огненный столб почти до неба. Потом с той стороны выкатились тучи и пошел невиданный до сих пор горячий дождь. И еще негры видели, что вокруг озера несколько дней кряду горели леса… Автор сообщения предлагал снарядить к месту таинственного происшествия экспедицию, но власти Зимбамве, занятые переустройством народного хозяйства, предложили повременить с экспедицией за отсутствием свободных средств.
— Постой-ка, мы с тобой говорили о Голубой радуге? При чем же здесь какой-то огненный змей?
— Послушай меня, Гурьян, послушай… Кажется мне, что между проектом радуги сороковых годов и этим огненным змеем есть какая-то связь!.. Это меня и мучает…
— Ну, ты даешь…
— Нет ты постой, погоди возражать, — горячо зашептал Саржов. И слова его, произнесенные этим горячим шалотом, прозвучали в темноте и тишине каюты особенно убедительно. — Двадцать с лишним лет прошло после окончания войны, а мировую прессу все еще то и дело будоражат сообщения…
— Во-он как! — только и сказал Гурьян, дослушав друга до конца, совершенно пораженный его словами. — Значит, ты думаешь, что в Сараматских горах?..
— Я не думаю, пока я просто предполагаю. По крайней мере, для всего этого места лучше, чем Сараматские горы, и придумать трудно: с одной стороны — непроходимые джунгли, с другой — течение Вольстаф…