Свет, едва пробивавшийся снаружи сквозь нагромождения плит и блоков, погас вовсе. Теперь только слух мог определить, что хрупкие осторожные «и я» принадлежат разным детям.
— А я — против, — вскинулась Кроха-Петра. — Я ухожу! Придумывайте новые законы, давайте друг другу имена, вспоминайте, что хотите делайте, я — против и ухожу!
В проеме двери появился Карлейль, неся в руках гнилушки, источавшие неверный, призрачный свет, бережно положил их у ног Фауста в центре круга.
— Слышите все? Кто со мной? — Петра стояла за порогом. — Кто пойдет со мной к Авве? Он сейчас одинок! Ему очень плохо без нас, я это чувствую!
И снова густое, тягостное молчание наполнило комнату.
— Я с тобой! — поднялся один.
— И я пойду! — присоединился к нему другой.
Семь человек из внутреннего круга встали рядом с Петрой, та не спешила уходить, точно колеблясь в верности сделанного выбора, затем повернулась к Фаусту.
— Склад Толстяка пусть остается вам. Продуктов там по нашим расчетам на год-полтора… Мы возьмем только на дорогу. Не забудьте завтра караул сменить, — и вышла.
— Не надо, — остановила Маргарита Фауста, шагнувшего было следом, еще верящего, что их можно отговорить, удержать. — Не надо. Она любит Авву, как ты этого не видишь? Но она вернется, может быть, вместе с ним. И остальные вернутся. На, держи…
— Вот что я скажу, если позволите, — загудел басом Карлейль, отодвигаясь от стены поближе к центру. — Мне кажется, людям следует держаться ближе друг к другу. Фауст в этом прав. И с именами он здорово придумал. Меня зовут — Карлейль, а мою жену — Роза. По-вашему, я должен бы стать номером первым, она — вторым, смешно даже. Но главное вот что, возьмите нас в свою… семью. Я многое умею делать: дома строить, печи класть, с инструментами обращаться, соорудить что — глазом моргнуть… Кузню бы сделали, гончарную мастерскую, а я бы вас научил… Роза — умница, шьет, штопает, шампиньоны выращивает, грибы такие съедобные, без света могут расти…
Здоровяк стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и мял ручищами случайно подвернувшуюся железяку. Его заявление, сделанное сразу после ухода Петры и семи старших, прозвучало неожиданно.
— Возьмете?
— Давайте голосовать? — спросил растерявшийся Фауст и первым поднял руку.
— Спасибо, — Карлейль, полуотвернувшись, махнул по щеке рукавом при виде вздетых вверх детских ладошек. — Спасибо… Я пойду? Роза, наверное, потеряла меня, переживает, выдумывает всякие глупости… Мы завтра вместе явимся. Ведь можно? И того, спать я хочу невыносимо, пора мне… Спасибо…
Едва Карлейль исчез в коридоре, как в круг вошел Чарльз Диккенс.
— Плохо человеку, когда он один, — начал он, запнулся, поперхнулся, продолжил хрипло, — я тоже… Правда, я не умею делать то, что умеет Карлейль, зато знаю, где много-много книг и… некоторые уже прочитал… Сам тоже сочиняю разные истории, стихи, сказки. Но у меня получается совсем не по-книжному… Может, и меня к себе примете? Молодой, холостой, одинокий — сгожусь…
— Какой же ты молодой? По голосу — так дедушка, — пробурчал Малыш, и эта реплика, вызвав улыбки, склонила чашу весов в пользу Диккенса.
— А я вот что придумал, — выступил вперед Фауст, прислушиваясь к тиканью заведенного будильника. — Сегодня объявляется Новый год! Новый год новой эры! Праздник, а в праздник принято петь и веселиться. Ура?
Говоря это, он совместил часовую и минутную стрелки на двенадцати, подогнал к ним стрелку звонка, и будильник затрещал весело, взламывая недоверчивую тишину, и трель рассыпалась эхом по коридорам и переходам. А Фауст крутил и крутил ручку завода, а к механическому чуду, ожившему в его руках, тянулись детские ручонки, и это была победа. Затем Фаусту пришла в голову новая мысль: он схватил с пола кастрюльку и стал постукивать пальцами по ее донышку и подыгрывать себе губами, стараясь воссоздать слышанную когда-то мелодию. И вдруг Малыш высоким чистым голосом подхватил ее, стал выбивать сложный ритмический рисунок на сиденье подвернувшегося стула. Не дожидаясь реакции остальных, в круг ворвалась Маргарита и пошла в танце, который рождался у нее сразу, сейчас, на глазах. Первые движения, скованные и неловкие, с каждой секундой становились свободней, раскрепощенней. За ней другие, прежде только раскачивавшиеся из стороны в сторону, поднялись и неумело топтались, все более отдаваясь ритму и высокому голосу Малыша, поддержанному голосами Маргариты и Чарльза Диккенса. Всех захлестнула эта песня без слов, песня рождения нового времени.
— Пусть меня зовут Гретхен, как звала меня мама, — шептала одна девочка, кружась на месте. — Пусть все меня зовут Гретхен.