– Пойдем, я покажу тебе отличное местечко, где пекут восхитительные пироги.
– Пироги? Как вчера?
– Вкуснее. С мясом, с капустой, с творогом или ягодами – с чем хочешь! Я часто туда забегаю… Это мое любимое место.
И действительно, в «Штолле» Андре понравилось. Они заказали себе целый стол пирогов и смаковали их, запивая чаем. Иван учил Андре пить «правильный русский» чай: без сахара, крепкий, с лимоном… Андре удивлялся, смеялся, но пил, и Иван, подливая ему чай и подкладывая кусочки, ощущал какое-то давно забытое чувство покоя в душе. Словно бы там, внутри, свернулся комочком маленький пушистый котенок, и Иван обнимает его нежно, прикрывает ладонями, греет, ловит на своей коже теплое легкое посапывание.
– За два дня я ухитрился услышать сразу о нескольких твоих девушках, – усмехнулся Андре, ковыряя ложечкой пирог на тарелке, – неужели у тебя квартировался женский эскадрон?
– Я долгое время был совершенно один, потому что наш театр часто ездит на гастроли, по неделе в разных городах. Мне не до девушек, я устаю, как собака. Так, возникали на пару недель какие-то несерьезные постельные романы… А почему, собственно, ты об этом спросил? Осуждаешь?
– Совсем нет, – Андре помотал головой, – по сравнению со мной ты – просто монах-отшельник.
– Я не люблю, когда меня считают своей собственностью. Наверное, это неправильно, но… такой уж я. К тому же… я, кажется, влюблен сейчас совсем в другого человека.
– Экий ты легкомысленный, – натянуто усмехнулся парень и окончательно раскрошил на тарелке свой пирог, – с тобой опасно иметь дело. Быстро перестаешь любить, быстро влюбляешься, не умеешь возвращаться… хорошо, что я не девушка, иначе бы ты разбил мое бедное сердце.
– А разве мужские не бьются? – Иван отвернулся к окну и прикурил сигарету. Андре подождал немного продолжения, но, не дождавшись, озадаченно почесал переносицу. Что мужчина хотел сказать? Но переспрашивать не хотелось – разговор заходил в ту область, которой Андре старался избегать. Он предпочитал жить по принципу «будет то, что должно быть». Самому Андре давно было понятно все, что касалось его самого и его собственного сердца, но переспрашивать и слышать от Ивана какие-нибудь банальные отмазки ему не хотелось. Да, мужские сердца тоже бьются… и Митчелловское вот-вот перейдет в эту категорию.
– А у меня все наоборот, – чтобы перевести тему, признался Андре, – я прихожу в клуб, на меня набрасывается стая мужчин… я выбираю понравившегося мне, мы садимся у бара… и тут я говорю ему, что я – мужчина. Примерно в восьмидесяти процентов случаев мужчина исчезает сразу. Тот, кто говорит, что ему все равно – везет меня к себе, мы доходим до постели, и… он тоже исчезает. Потому что ему не может быть все равно, что бы он ни говорил. И только процентов пять в моей постели остаются. До утра. Хаха! Потому что утром они все равно сбегают… Представляешь, мне геи иногда предлагали закрыть лицо подушкой, чтобы не видеть мою девочковую внешность. А некоторые, наоборот, предлагают не раздева…
– Прекрати, – резко перебил его Иван, не поднимая глаз.
– Почему?
– Потому, что мне неприятно это слышать.
– Что именно? Что я веду себя, как обычная шлюха, или что меня никто не может приспособить под свои надобности?
– Нет. Я просто ревную. К ним. К тем процентам, которые остаются в твоей постели.
– Но ты тоже сегодня лежал в моей постели, – напомнил Андре.
– Я там просто спал. А они – нет. Я не хочу слышать про своих счастливых соперников, разве это непонятно? И вдруг ты мне начинаешь рассказывать о парнях, доходящих до твоей постели. А я сижу напротив, и меня корежит от того, что им так повезло, а в общении со мной ты напоминаешь холодильник.
– Мы же догово…
– Да пошел он к черту, этот договор, – снова перебил его Иван, – ты что, не видишь? Я не замечаю никого, кроме тебя. Думать не могу ни о ком, кроме тебя. Я хочу на тебя смотреть, я хочу до тебя дотрагиваться. Мне надоело держать себя в рамках этого проклятого договора. Я совершенно точно не могу спокойно слышать твои рассказы про мужчин. Именно твои рассказы меня задевают, понимаешь? У них есть шанс. А у меня нет. У нас же до-го-вор, – издевательски отчеканил мужчина и опять отвернулся к окну. Андре был виден только его профиль. Парень сидел и не понимал: то ли обидеться, то ли рассмеяться. Чувство было как раз пограничное, потому что Андре ярко себе представил Ивана в образе маятника: то его влево качнет. То вправо. То метнется в неуверенность. То без раздумий вопит про свое полное и безоговорочное решение. Смешно ведь…