– Я б с ним тоже не отказался, – заржал первый, – лицо-то у него вполне женское! А хозяйство можно и прикрыть чем-нибудь!
Ударила в уши музыка, прерывая разговор, и Иван вскинул камеру, пытаясь отделаться от мерзкого привкуса: у него возникло ощущение, что он отхлебнул из «помойного» ведра.
В детстве маленький Ваня с бабушкой ездили на родину бабушки, к ее сестре Антонине, в деревню. Это была самая настоящая деревня: с «уборной» во дворе, с печью и рукомойником, в который вода наливалась из колодезного ведра. Там не было никакой канализации. Отходы, грязная вода, картофельные очистки, грязные тряпки – все это выбрасывалось в «помои»: в ведро, которое, по мере наполнения, выносилось в «помойную яму». Вот сейчас у Ивана возникла стойкая ассоциация с помоями: грязная вода, с плавающими в ней огрызками от яблок, яичной скорлупой, бумажками и прокисшим молоком… все это во время перерыва смаковали фотографы, а на Ивана, оказавшегося рядом, случайно брызнуло. Да так брызнуло, что привкус теперь ничем не забьешь…
А ведь я один из них, – мелькнуло у Ивана, – один из тех, кто «тоже бы не отказался». Увиваюсь вокруг парня, терзаю его sms-ками про любовь, а сам в глубине души точно так же, как вся эта братия, сожалею, что у него нет женских сисек. Тьфу… как это мерзко…
Андре уже шел по подиуму, и фотографы, обсуждавшие его «хозяйство», сверкали вспышками. Иван сделал для порядка пару фотографий, но, даже не заглядывая на экран фотоаппарата, заранее знал: не то. Неинтересно. Без вдохновения. Заурядные фотографии. Стереть и забыть.
Вдохновение не возвращалось, и Иван ощутил, что он устал. Усталость навалилась так внезапно, что глаза едва не закрылись сами собой. Долгий перелет, нервное напряжение от первого в его жизни показа, бесконечные аутотренинги перед выходом на подиум – все это измотало неприспособленного к модельным реалиям мужчину. Он понял, что больше всего на свете ему сейчас хочется лечь на диван в своем номере – и уснуть. А ведь он хотел еше поговорить с Андре…
Андре снова показался на подиуме, и уже знакомое восхищение помимо воли вспыхнуло внутри: красивая. Не из этого мира, восхитительная, нежная и утонченная. Богиня.
В порыве этого восхищения Иван поймал два потрясающих кадра: Андре, видимо, на секунду потерял равновесие на своих безумных каблуках, и непроизвольно вздрогнул. Нет, он сохранил и ритм походки, и прямую осанку, но мелькнувший в глазах на секунду испуг и приоткрытые губы прекрасно запечатлелись на Ивановом фотоаппарате. В момент поворота Андре стрельнул глазами куда-то вбок – судя по всему, на Джерматти – и Иван совершенно для себя неожиданно успел этот кадр ухватить: полуоборот, руки, словно бы летящие в этом обороте, и устремленные куда-то в неизвестность глаза.
На сегодня достаточно, решил Иван, убирая фотоаппарат. У меня уже руки дрожат и ноги не держат. Если, как говорил Андре, еще и фотосессия – меня точно не хватит вечером даже на простенькое «Спокойной ночи».
5.
… Фотосессия действительно была.
Иван отработал ее на каком-то втором дыхании – пожилой фотограф, рядом с которым стоял сам Маэстро и руководил съемкой, очень Ивана хвалил: «Ифан» прекрасно знал свои удачные ракурсы (не зря он экспериментировал с самим собой, зеркалом и фотоаппаратом!), лучше опытных моделей понимал, где свет, как выгоднее показать одежду и в какую сторону при этом смотреть.
Джерматти при этом изучал его так пристально, словно прикидывал на должность собственного заместителя.
Андре снимали отдельно. В отличие от других, снимаемых по очереди и делавших по десятку кадров, у него была полноценная персональная фотосессия: уже успел закончиться фотосет для всех мальчиков и девочек, а Андре все снимали, снимали, переодевали, меняли головные уборы… Иван устроился неподалеку и расслабленно вытянул ноги: ему хотелось спать. Уснуть прямо здесь, прямо на этом стуле, в обнимку со своей сумкой.
Усталость была совсем иного рода, не такой, как после спектакля, не такой, как после репетиции в театре… это была какая-то другая усталость – усталость куклы, которую одевали и раздевали туда-сюда, перемещали по подиуму, ставили в разные места, сгибали и разгибали руки-ноги без всякого смысла… бессмысленность – вот то определение, которые бы дал Иван всем своим сегодняшним действиям.
Несмотря на то, что он безумно уважал работу и дизайнеров, и администраторов, и моделей, он не мог найти в этой работе смысл. Когда он играл в театре, он знал: каждая пьеса несет в себе некий смысловой посыл. Зритель, приходя в театр, получает дозу информации. Даже если ему не понравилось, он все равно думает – о самом спектакле, о том, что ему хотели сказать, о том, что изначально было заложено и что получилось в итоге… зритель размышляет. Приходит к каким-то выводам для себя – чаще всего, это выводы очень далеки и от театра, и от пьесы, они у каждого глубоко личные и свои, но это и есть итог, смысл работы актера.