Понимал, что этими словами обрекает младшего на покорную гибель, а всё же писал, ибо государство дороже братских уз и властитель должен быть один. Знал, что не уживутся, что Иван ни с кем власть делить не станет, что слова словами, а пример отца-братоубийцы вот он, перед глазами.
Теперь надо бы написать про опричнину. Но что?
Со страшной ясностью понял: на пагубу себе и стране затеял оную. Во что превратил дедову отчину! Всюду страх и запустение. Железа косит людей толпами, голодные выкапывают трупы из могил и пожирают. Войне конца не видно. Лукавые европейцы стравили с ордой. И где то войско, что геройствовало под Казанью и Полоцком? А возле трона кто? Лучших сгубил, худших возвысил. Волна гнева перекатилась на опричных. Страдники! Из праха поднял, наградил, обласкал, а как пришло дело на меру, где они? Им бы только баб сильничать да на пирах обжираться. Холуи! Вспомнил филиппово: холуй дела не сделает и страну не оборонит.
Перо запнулось, не в силах признать, что зря затеял эту кровавую кутерьму. Поколебавшись, написал уклончиво:
...Что я учредил опричнину, то на воле детей моих, Ивана и Фёдора; как им прибыльнее, так пусть и делают, а образец им готов.
И то сказать — образец!
Тихой поступью потянулась перед воспалёнными глазами бесконечная вереница убиенных. Конюший Фёдоров с ножом в горле, брат Андрей с синим от удушья лицом, Фёдор Сырков в заледенелом мокром исподнем, обезглавленный Корнилий, удушенный Филипп, а за ними многие тысячи мужей и жён, стариков и детей. Нарочно норовили убивать врасплох, чтобы умерли без покаяния, нарочно рассекали трупы, бросая без погребения, нарочно топили в воде, ибо утопленники не попадают в рай. Душа христианская шесть недель над телом витает аки дымец мал. Не найдя упокоения, души убиенных всегда будут следовать за убийцами, взывая к мщению.
Мрачной тенью навис Страшный суд. В запоздалом раскаянии поучал сыновей:
...Правду и равнение давайте рабам своим, послабляюще прощения, ведающе яко и над вами Господь есть на небесах; тако бы и вы делали во всяких опалах и казнях, как где возможно, по рассуждению и на милость претворяли ...яко же подобает царю три вещи иметь — яко Богу не гневатися, и яко смертну не возноситися, и долготерпеливу быть к согрешающим.
Узкое оконце уже светилось трепетным утренним светом, когда легли для самого конца прибережённые слова:
...Нас, родителей своих и прародителей, не только что в государствующем граде Москве или где будете в другом месте, но если даже в гонении и изгнании будете, в божественных литургиях, панихидах и литиях, в милостынях к нищим и препитаниях, сколько возможно, не забывайте...»
Завещание было готово. Перечёл, давясь рыданиями. Приготовленный Бомелием скорый и безболезненный яд хранился в перстне. Нажал пружинку, открылся тайничок с белым порошком. Долго глядел, потом поднёс к самому языку. Осталось слизнуть крупинку — и вся недолга. Но в этот миг будто что-то толкнуло его под руку, перстень выпал, просыпав яд. Что это было? Страх последней боли или греха самоубийства? Мысль о сынах?
То была надежда — слабенькая и крохотная как язычок затухающей свечки?
Помыслилось: а вдруг?
Глава двадцатая
БИТВА ПРИ МОЛОДЯХ
1.
Прошлой осенью казаки сторожевых станиц выжгли степь от Донкова аж до самого Орла, лишив татарскую конницу подножного корма до новой травы и тем отодвинув нашествие орды на полмесяца. Хану пришлось ждать до самой макушки лета, когда зелёное море вновь залило степное пепелище. Потерял время, зато выиграл в войске. Добивать русских стеклись в Крым поволжские татары и ногайцы, калмыки и черкесы, мордва и луговая черемиса. Бывший тесть царя Ивана князь Темир-Гуки, мстя за погибших в Московии сына и дочь, поднял на русских воинственных черкесов. Турецкий султан, жаждавший возмездия за астраханскую неудачу, прислал пушки и искусных пушкарей. Деньги дали богатые купцы из восточных стран, которым хан загодя выдал жалованные грамоты на беспошлинную торговлю по всей великой реке Итиль. Вместе с купцами приехали из Персии бородатые муллы учить неграмотных воинов молиться Аллаху, звать правоверных к священной войне с неверными.
Пора было выступать, а во́йска всё прибывало. Из захолустных аулов, соблазнясь добычей, потянулась всяческая голь, плелись полуживые ветераны былых походов. Этих отправляли восвояси. И без того огромное, в сто двадцать тысяч сабель, войско нетерпеливо ожидало сигнала к походу.