Драка кончилась полной победой опричников. Стуча сапогами, они ввалились в царские покои, и стольник Булат Арцыбашев бросил к ногам царя военные трофеи: жупаны и шапки. Царь со смехом надел шапку с пером на заменившего убитого Гвоздева нового шута князя Никиту Дурного Прозоровского и приказал ему преклонить колено на литовский манер.
— Да не умею я, Вань, — отнекивался шут.
— Гляди, бестолковый!
Надев литовскую шапку, царь преклонил колено и принял спесивую позу. Опричники захохотали, заорали «Гойда!»
За всем этим с молчаливым неодобрением наблюдал глава Посольского приказа печатник Иван Михайлович Висковатый. Приметив это, царь снял шапку, с неудовольствием спросил:
— Что, печатник, аль не любо?
— Не любо, государь. К нам и так послы ехать не желают после того, как в Новгороде шведов пограбили.
— Литовцев пожалел? — потемнел царь. — Нам, значит, нельзя. А им заговоры против меня устраивать, моих людей сманивать, лазутчиков подсылать — можно? А кто Андрюху Курбского, змею подколодную, пригрел? Опять же Сигизмунд. Они в нас плюются, а я утираться должен. Так, по-твоему?
— Сам знаешь, государь, нам ныне мир с поляками да литовцами позарез нужен, — не уступал Висковатый. — Ты, вон, опять Ливонию хочешь воевать, со шведами война на носу. А хуже всего: крымцы на нас снова зубы точат.
— Крымцам по весне воевода Хворостинин добре навтыкал. Теперь они долго не сунутся, — подал голос сидевший тут же дьяк Щелкалов.
— Может и не сунулись бы, кабы за ними турок не было. Нет, государь, со всеми разом нельзя враждовать.
— И кого ж ты виноватишь? — с прищуром спросил царь. — Не ты ли посольским приказом ведаешь?
— Да, похоже, уже и не я, — горечью ответил Висковатый.
— Ну коли сам так считаешь, видно, придётся замену тебе приискать, — отрезал царь.
Висковатый низко поклонился и пошёл к двери. У порога обернулся.
— А всё ж, подумай, государь. Народу передышку надо дать. Обнищаем вовсе.
— Народ браде подобен, — усмехнулся царь, — чем чаще стрижёшь, тем гуще растёт.
— Ежли мне не веришь, государь, спроси казначея Фуникова. Пусть он скажет, что не сдюжить казне две войны разом.
— Слыхал я про ваши с Фуниковым дела, — со значением сказал царь. — Дай срок, разберусь и с вами!
— Видал, обнаглел?! — разгневанно обернулся царь к Малюте, когда дверь за Висковатым закрылась.
— Задёргался печатник, — усмехнулся Малюта. — Ниточка-то от новгородской измены к нему потянулась. Давеча брата его взяли.
— Третьяка взяли? Меня почему не упредил? — нахмурился царь.
— Не успел, великий государь, — спокойно ответил Малюта, — боялся, что убегит.
4.
Высоко взлетел после новгородского похода Малюта Скуратов, кажется, уж выше некуда. Получил думный чин и огромные пожалования, стал у царя первым советником, а верней сказать, царской тенью. Где царь, там и Малюта. Только из его рук царь брал пищу, только Малюте доверял охранять себя. Думали, что теперь-то чёрная малютина душа успокоится. Ан, нет, ещё свирепей выгрызал всех, кто мог повлиять на царя, всюду раскидывал сети, искал заговоры.
Уже полгода прошло после возвращения из Новгорода, а Малюта всё продолжал розыск по новгородской измене. Грязной, к этому времени уже признавший его главенство, только дивился его размаху. Убрав Басмановых и Вяземского, рыл теперь подкоп Малюта под самого печатника Висковатого и казначея Фуникова, первых после царя людей в государстве. Заодно собирал доносы на глав Поместного и Разбойного приказов Степанова и Шапкина. Не брезговал и людишками помельче, даже и среди опричных.
«Он как хорь в курятнике, не уймётся, пока всех кур не передушит, — думал Грязной. — А ведь когда-нибудь и мой черёд придёт. Слишком много про него знаю. Нешто упредить?» Но тут же гнал от себя эти мысли, слишком опасен стал Малюта, чтобы с ним тягаться.
Между тем суд над Пименом всё откладывался. Тянул Малюта, используя новгородского владыку как камень для утопления своих врагов. Но и царь колебался. После того, что натворил он в церквах и монастырях и так уже отшатнулось духовенство. Казнь Пимена расширила бы трещину, а этого уже опасно. Но и точку в деле Пимена тоже надо ставить. Не надумав сам, собрал опричную думу. Прямо вопросил: как будем с Пименом? Отвыкшие советовать царю, думцы растерянно молчали. Ляпнешь не то — в изменники запишут! Нарочно погодив, чтобы царь убедился в бестолковости прочих, поднялся всё тот же Малюта.