За эти пять часов Тишенков пережил больше, чем за всю свою непутёвую жизнь. Испепелявшая его ненависть перегорела в московском пожаре. Старую саднящую боль победила другая нестерпимая боль от сознания того, что на его совести вечным камнем ляжет ужасная гибель Москвы. Получилось так, что за вину царя расплатились невинные, а царь как последний трус спрятался в тайном месте и будет отсиживаться там, пока татары не уйдут. И ему снова всё сойдёт с рук, а на нём, Кудеяре Тишенкове, будет вечно лежать каинова печать. Горек хлеб предателя, ещё никого не сделала счастливым измена. Нужен ли он будет хану? Хан — воин, а воины презирают изменников.
Москва догорала. Хан снова выхватил саблю, чтобы подать наконец сигнал к атаке изнывающим от нетерпения воинам, и, обернувшись, увидел на грязном от копоти лице русского проводника две светлые дорожки...
Татары ушли из сожжённой Москвы уже на следующий день после пожара, уводя с собой стотысячный полон. Со времён Батыя и Тохтамыша орда не захватывала такого количества пленных. Брали только сильных мужчин, красивых женщин и здоровых детей. Детей везли в больших корзинах по десятку в каждой. Заболевших бросали, предварительно ударив головой о дорогу или о ствол дерева. И хотя цены на живой товар на невольничьих рынках в Кафе теперь сильно упадут, правоверные могут долго не заботиться о рабочей силе. Кроме пленных татарам досталось много золота и драгоценностей, взятых с обгоревших трупов и утопленников. Муллы возносили благодарственную молитву Аллаху. Воины славили хана. Орда отомстила русским за Казань и Астрахань.
Уцелевший полк Михаила Воротынского шёл следом за ордой до самого Перекопа, нападая на отставших и не позволяя татарам далеко отлучаться для грабежей. И в этой мрачной настойчивости русских было нечто такое, что тревожило хана и чуть отравляло пьянящую как айран радость победителя.
Глава семнадцатая
БЕГУН И ХОРОНЯКА
1.
...Царь молился. Размеренно клал поклоны, шептал молитвы, вставал на колени, подымался, снова клал поклоны, вкушал просфоры и принимал причастие от старенького, обмирающего от страха ростовского священника. Вместе с ним молилась вся царская свита, и только Малюте было позволено отлучиться для спешных дел.
Так продолжалось уже неделю. И все эти дни здесь, в Ростове, не появлялись гонцы из Москвы. Никто из уцелевших воевод не решался сообщить царю о разразившейся катастрофе, никто не рискнул принять на себя первый взрыв царского гнева.
Только на десятый день в Ростов приехал троюродный брат царя воевода Иван Милославский. Бледный, успевший проститься с домочадцами, он прошёл в царские покои, и оставался там около часа. Не дожидаясь царского повеления, Малюта приказал опричникам готовиться к казни. Но к его удивлению царь вышел на крыльцо вместе с Милославским.
Глухим голосом царь известил придворных о неслыханной измене. Предатели навели на Москву крымского хана, предатели хотели выдать татарам своего государя, и теперь вся вина за случившееся падёт на их головы.
— А главный виновник — вот он, — указал царь на поникшего Мстиславского. — Он татар до Москвы допустил, он Москву не оборонил, он меня десять дён не извещал.
Малюта уже дал знак, чтобы князя схватили, но царь продолжал:
— Велика твоя вина князь, однако ж я тебя помилую, ежели поклянёшься передо мной и перед Богом впредь нам не изменять, с татарами дела не иметь, веры христианской держаться твёрдо! Клянись!
Преклонив колени, Милославский покорно принёс клятву. Опричники изумлённо разинули рты. Чудеса, ей-пра! За пустяковые вины царь на кол сажает, а тут Москву татарам отдали, а он едва пожурил виноватых. И только Малюта тотчас проник в царёв умысел. Государю нынче живой виновник надобен, а не мёртвый, понял он. Чтоб признавался, чтоб каялся, чтоб про заговор врал. А то ведь станут люди истинных виновников искать, а ну как не в ту сторону подумают? Хитёр, великий государь! Повезло Милославскому, нынче малость покается, а потом сплавят с глаз подальше. Славься, батюшка царь!
В сожжённую Москву царь въезжать не стал. Царское ли дело пепелище разгребать да мертвяков хоронить? От гниения бесчисленных трупов над городом стоял невыносимый смрад. Хоронить было некому. Жителей осталось раз вдесятеро против прежнего. Указом царь приказал сводить на Москву самых богатых купцов из других городов, а раньше всего из Новгорода. Согнали силой на Москву семей пятьсот, они-то и отстраивали город на пепелище. А чтобы впредь не зажёг неприятель посад, запретили малым людям строиться за городским валом, запустошив старые обжитые места.
Отдав распоряжения, царь отъехал на охоту. В дворцовом селе Братошихине нашли его послы крымского хана.