Василий Милосельский зашёлся телом в тряске: с головы и до того самого места, где ему следовало сыскать насекомых. Кесарь сморщил лицо, пальцами десницы провёл по виску пять раз... Боль потревожила копьём голову. Кольнула — и сразу исчезла. Государь направил разум в спокойствие.
— Три дня Никите на розыск по делу Сидякина. Опосля — листы мне на стол. Потом лично допрашивать стану Михайлу Борисовича. Извет ежели — по шее получите оба... облыгальщики пустоголовые.
— Добро, Государь. Передам твою волю сыну.
— Повторюсь, дура: к Сидякину пыток не применять. Кормить как положено, содержать в тепле, обращаться с почётом. Подозреваю, что опять... насосали из пальца.
— Не было к нему пристрастия, клянусь Богом и всеми святыми! — перекрестился князь Милосельский.
— Угум, только зятьку жилы стянули, короло́бы псоватые...
Глава Сыскного приказа сглотнул слюну и опустил голову вниз.
— Подыми рожу, идолище.
Милосельский малость распрямился телом.
— Про Новгород ныне разное молвят. Не разберёшь, что надумали, а где истина есть. Твой отпрыск пущай вместе с бумагами по Сидякину доложит мне полный расклад по новгородской земле. Три дня я даю на то, припоминаю тебе!
— Будет исполнено, Государь.
— Отец твой — справный был воин. Авось и с Никиты толк будет, в деда он нравом. А ты — слизень мокрый. Пшёл вон, нет тебя тут.
Милосельский выбрался из помещения.
— Ты живой, Василий Юрьевич? — обеспокоился постельничий.
Князь пробормотал в ответ нечто нечленораздельное и краткими шагами потопал прочь от входных дверей.
Прочь от этой презлой Палаты.
В просторной и скромной обставленной келье сидел за дубовым столом Митрополит. Владыка терзал пальцами левой руки окладистую бороду, а указательным пальцем другой руки, он перебирал страницы фолианта в кожаном переплёте. На столе возвышался глиняный кувшин. Неподалёку от фолианта разместился позолоченный кубок, доверху наполненный ключевой водой.
Владыка тревожился. Если известия про выздоровление Государя подтвердятся... Что будет тогда, Святейший даже помышлять не хотел. Митрополит добрался до Нового Завета. Он желал в данный momentum сыскать высказывание, которое бы успокоило бы его разум... “Евангелие от Луки. Что тут имеется, ну-ка…” Митрополит прервал сыск и посмотрел на золочёный кубок, наполненный водой. “Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять…” — припомнилось владыке.
Дверь отворилась и в келью вошёл князь Василий Милосельский. Его глаза шныряли по углам помещения, как у нашкодившего кота.
— Ну... сказывай, что там? — захлопнул фолиант Митрополит.
Знатный боярин замер напротив стола.
— Присаживайся, отец Василий. Чего ты, как попервой на исповедь ко мне заявился...
Глава Сыскного приказа остался стоять на месте.
— Ты где лик потерял, отец Милосельский? В Детинце оставил? — сдвинул кустистые и седые брови Митрополит.
Колени князя пошли ходуном, и он осел ими на пол.
— Владыка... пропали мы! Государь оклемался, к себе меня вызвал. Попервой... за Яшку Лихого мне вдарил.
— Не причитай ты, бабуся сыскная! Что про Якова он тебе говорил?
— Костерил за арест. Я со страху проговорился, что бежать хотел... Яшка наш.
— Язык тебе отрезать, брехалка! — разволновался и Митрополит. — Неужели худородный растрепал Государю наши планы?
— Не похоже на то, Святейший. Царь разнюхал про арест только, а подробностёв не ведает.
Митрополит разыскал в недрах стола чёрные чётки-верви́цу, встал с резного стула, прошёл к окну и принялся перебирать пальцами камни.
— Пускай так, Василий Юрьевич. Далее сказывай.
— Потом за Сидякина меня покусал. Три дня дал Никите на розыск. Опосля бумаги на стол стребовал. Михайлу сам допросить желает.
— Три дня — время немалое. Успеем бумаги состряпать.
— И про Новгород у Никиты ситуацию просит в три дня разузнать и представить.
— Ушла хворь, значитца. Прежний стал самодержец: злой, на язык вострый, да разумом проницательный. Ах ты… оказия.
— Не оказия… беде́нь натуральная, — причитал князь. — Велит он Опричное войско услать на мятеж — и пропали мы! Ярыжки мои только жилы тянуть мастера.
— Что правда — то правда. От твоих дуболомов заплечных... проку мало в борьбе за Трон.
Митрополит Всея Руси с мрачной сосредоточенностью наблюдал, как губы князя зашлись в мелкой тряске.
— Ещё с Яшкой неизвестно как перемолвится Государь. А коли с Сидякиным заподозрит неладное — совсем лихо нам! Прахом разбился наш заговор! Пра-а-хом!