Милосельский обхватил голову руками… Святейший вернулся к столу, положил на дубовую поверхность чётки-вервицу, а далее с достоинством перекрестился на Образ Спасителя. Владыка приблизился к сидящему на коленях боярину.
— Подыми лик, отец Милосельский. Дай же благословлю тебя.
Князь-горемыка опустил руки, жалобно всхлипнул, задрал голову. Митрополит отвесил боярину четыре звонкие оплеухи. По каждой щеке — поочерёдно по два хлёстких удара.
— Зачем колотишь, отец святой? — загородил лицо локтями князь по окончании executio.
— Очухался, знатный боярин? Не совестно тебе, потомок великого Рориха, причитать тут, что бабка-нахлебница?
— Пропали мы, Святейший... не за грош ить пропали. Заговор наш — прахом развеялся...
— Слушай меня со вниманием. Три беды у нас: Яков Лихой, Сидякин Михайла, тесть его; и новгородская смута.
— Наказание Божие нам! За дьяка... Макария Палёного.
— Не скули, пёс!
Василий Юрьевич дрожащей десницей осенил лик знамением.
— Розыск Сидякина — не беда. Состряпаем бумаги и подсунем Царю справный екстракт. Новгородская смута — здесь тоже не срисовался ещё расклад. Рано опричникам сабли точить покудова. А вот кравчий Лихой — тут приключение. На чём разговор про него закончили?
— Сказывал: сам говорить буду с Яшкой.
— Если выкажет любимцу широкое расположение: Яков дрогнуть может и тем самым... порушит он... сговор, — задумался Митрополит.
— Беда, владыко, — заокал вдруг князь. — Беда-а-а.
— Смолкни, урю́па! — рявкнул Святейший.
Василий Юрьевич вздрогнул, а после — тут же икнул.
— Прости… Господи… мя, — паникёр осенил рот знамением.
Митрополит Всероссийский принял решение.
— Надобно его отослать в гости... к дьяку Палёному. Понял наказ?
— Кого? Го-государя? — перепугался Милосельский.
— Лихого боярина, дурная твоя голова! Ярыга Амосов... на службе сейчас?
— В остроге Амосов... кажись... Кончать Яшку? Государя любимца... прищучить? Окстись, Святейший! Дело ли?
— Окстись сам, трусливая бестолочь! Время дорого. Немедля дело свершить требуется. Пока Царь его к себе не покликал.
— Заступница, матерь Божия! Заварили мы кашу…
— Встань, живо.
Князь с трудом, но поднял дородную фигуру с пола.
— Сей же час направляйся в острог. Ярыгу Амосова за шкварник тяни на разговор потаённый. Разъясни ему: надо Лихого кончать. Иначе и тебя, и меня — сдаст Государю.
— В острог ехать… значица мне? — ошалел князь Василий.
— А сидят ныне в темницах какие отчаянные разбойники?
— За-завсегда такие имеются.
— Воли и золота сули. Амосова к ним приставляй — и в дорогу. Ты Лихому записку услал про наше стрелецкое дело?
— К завтрему же сговаривались.
— Гм… Да пёс с ней, с этой цидулкой. Пущай Амосов с разбойниками шастают по дороге... от Стрелецкой слободы — до имения худородного. Носом землю им рыть накажи! — гремел Митрополит Всероссийский.
Князь Милосельский перекрестился дрожащей рукой.
— Твёрдо порешили, Святейший?
— Твёрже некуда.
— Владыка...
— Ну?
— Ой же... лихоманище, коловороть окаянная.
— Меняем мето́ду по захвату Престола, Василий Юрьевич. Кесарю сам разболтал про побег кравчего. Сам и распутывай... сей casus.
— Святейший...
— Живо езжай в острог!
Митрополит примолк на мгновение, а потом вынес vere dictum:
— Яков Данилович... выходит из сговора. Воистину!
И снова Милосельский осенил личность знамением. Прости и спаси.
Часть 3. Поросёнок перёнковый. Глава 1. Аз есмь — воин благой
Разноцвет разгулялся прелестными запахами. В светёлку струились благоухающие свежестью вечера ароматы. Яков Данилович застоялся у слюдяного окна, вдыхал ефир и изучал васильковыми очами окрестности своих владений. Подклётная Царица сидела за столом. Три серебряных подсвечника добротно освещали уютное помещение.
— Чем тревожишься, кречет мой?
— Думку одну гоняю, — обернулся к жене боярин. — Как бы Василий догляд не навёл за имением нашим. Не рыскают ли сейчас поблизости… псы-ярыги его?
Боярыня-орлица встала рядом с супругом.
— Я прознаю... догляд если будет. Ныне — тихо в округе. Спокойно шумят наши вётлушки, незваных гостей не имеется.
В дверь настойчиво подолбились. Послышался приглушённый голос холопа Митьки Батыршина: