— Хозяева дорогие, к нам гость прибыл. На коне прискакал, ворота громит кулачищем. Тебя, Яков Данилович, требует. Настырный, собака.
Супруги обменялись острыми взорами.
— Зайди, Митяй! — крикнул боярин.
В светёлку вошёл вихрастый и конопатый Батыршин.
— Каков из себя?
— А глумец его разберёт. То ли посадский, то ли служилый.
Барин кречетом вылетел из помещения.
— За мной, Митрий!
Барыня Марфа перебралась из светёлки на повышение — в терем. Со второй связи хором открывался обзор на весь двор…
Яков Данилович и Батыршин подлетели к воротам, подле которых тёрлись семеро холопов. Трое держали в руках полыхающие факелы.
— Отворяйте же, ну, — молотил по дубовому дереву какой-то ухарь, явно не робкого десятка, — хозяин ваш сам меня видеть желает!
— Мож за шамширой сгонять, Яков Данилыч? — вопросил Митька.
— Впущай, живо! — гаркнул гостеприимный барин.
Лязгнули затворы, заскрипели петли, холопы с усилием отворили ворота. На двор въехал вороной конь. С седла резво спрыгнул всадник — здоровенный детина. Одет, как посадский муж, но на голове — стрелецкая шапка-колпак.
— Доброго вечерочка, хозяева́ любезныя, — детина рванул поводья, усмиряя взбрыкнувшего воронка, — не взыщите вы за позднюю встречу и тарарам. Токмо сами того вы желали. Рази я не правый?
— Кем будешь, мил человече? — спросил барин.
— Дайте напиться, Христом прошу. Мочи нет, скакал, аки угорелый.
— Митька, неси воды.
Батыршин принялся топтаться на месте, явно не желая отходить от хозяина.
— Оружия нету. Не тревожься, конопатый, ступай за водой смело. Не веруете — обыщите, — пробасил увалень.
— Митрий, кабанчиком поспешай! Оглох что ль?
— Такому диаволу и оружие без потребы, — заворчал на бегу холоп, спеша к подклёту, — с двух ударов кулачинами в землю загонит.
Из теремного окна за гостем наблюдала хозяйка имения, проворно перебирая пальцами смарагдовое ожерелье. Митяй вернулся и протянул детине ковш ключевой воды. Верзила жадными глотками осушил посуду, предовольно крякнул, напившись; и утёр пухлые губы рукавом сермяжной рубахи. Смочил Херкулес закрома внутренностей. А спасибочки?
— От Леонтия Петровича приветствие тебе, боярин Лихой. Ежели готовый, хоть сейчас едем вместе в Стрелецкую слободу. Одного холопа с собой можешь брать — то обговорено. Ждут тебя на разговор служилые люди, как и желал ты.
— Сотники?
— Угум.
— Которые при стремени? — уточнил дотошный хозяин имения.
— Они самые, — протянул ковш обратно детина.
Митька забрал посуду и, поджав губы, осмотрел пустое дно — всё до последней капли вылакал, дундуля...
— Резво вы обернулись, молодцом, — улыбнулся боярин. — Митька, сбирай двух коней. И этого вороного в конюшню веди, напои, овса дай.
Облачение Якова Лихого покоилось готовым ещё с обеда: кожаные сапоги, порты, добротная рубаха, шапка-барловка, седовласая борода с маленькой верёвкой. Боярин споро переоблачился, приладил с помощью супружницы седой веник к лицу, а потом озадачился:
— Загвоздка, Марфуша. Вырядился я крестьянином, а сабля у меня богатая — персидский шамшир. Рукоять с позолотой, а на кресте — два смарагда сверкают... Несуразица.
— У холопов возьми, короткую.
— Безделушка получится. Толку — nullus. От ножа кухонного больше проку. В рубке — навык решает. Моя старая сабля — у Митрия. Он тоже с ней свыкся. Мож... налегке поскакать.
— Не дури.
— Четвёртый месяц, как упражнения бросили.
— Не фордыбуй, Яков Данилович. В слободу втроём поскачите, от одного вида этого увальня половина лиходеев разбежится. А с утра вам вдвоём с Митькой возвертаться… Сдергоумка не празднуй, супруг. Одевай перевязь, ножны, шамшир с кинжалом вставляй.
— Твоя правда, жена. Бережёного... Бог бережёт.
— Небережёного — ярыжный кат стережёт… В добрый путь, кречет мой. Помни наставления. Главное повторю: никакого суемудрия, прямо всё говори, смотри в очи, не строй царедворца. Ты есть — воин благой...
За полночь в Стрелецкую слободу ворвались трое путников. У ворот их встретил солдатик с факелом в руке. Лошадей привязали к коновязи, оружия с перевязями сдали. Служилый повёл троицу за собой...
Отгороженная от остального мироздания высоким частоколом из заострённых брёвен, слобода бурым ректангулусом разместилась на окраине Стольного Града. Здесь всё имело по-военному строгий порядок: плотная застройка, ровные ряды заборов и дорог; преровные квадратусы дворовых местечек, хозяйственных построек и начальственных домов, суровый купол приходской церкви.