Сотник Колодин и кравчий Лихой спешились и передали поводья товарищам. Новоиспечённые союзники отошли в сторону.
— За Николиной церквой — пустырь есть. Берёзы пройдёшь — дубец стоит, агромадный, не спутаешь, — говорил сотник. — Под сухой веткой — расщелина. Кто высокий ростом — дотянется без трудов. Связь станем держать цидулками. Сверка — раз в сутки. Холоп твойный пущай с утра кладёт послание. Наш солдат — к вечеру.
— Добро, Никифор Кузьмич. Славная выдумка.
— Более к нам не являйся. Тут и сам голова войска Шубин мелькает, тысяцкие шныряют. Хоть и справный костюм твой, но манерности да разговор выдают всё ж в тебе... благородного человека. Донести могут непосвящённые, что мелькает в слободе подозрительный ряженый.
— Дело, сотник, — кивнул головой боярин.
— Однако… ежели срочное что — приезжай. Либо он... того холопа зашли, — стрельнул глазами по вихрям Митьки служилый муж. — К нам суваться — только через те ворота, откуда мы только что отъехали, там нашенская земля. В соседские не лезьте. Беда невеликая будет, но...
— Сразумел, Никифор Кузьмич.
— Доброй дороги до поместья, — рыжебородый протянул боярину огромную мозолистую пятерню.
Кравчий и стрелец второй раз за день крепко пожали руки.
Часть 3. Глава 2. Преподлые безобразия
На южном шляхе суховей гонял окаянную пыль за́вертями. Солнце слепило зело жарко, до ожогов. На сторожевой башне рубежной заставы скучал государев стражник. Воитель давно стянул с тела бурый кафтан, но его суконная рубаха всё одно полностью пропиталась едким потом. Даже тень не выручала от зноя... Служивый отхлебнул малость тёплой водицы из глиняной кружки. Жара... нет от неё, проклятущей, спасения... Дозорный мутнеющим взором посмотрел на ствол заряженной пищали, прислонённой к стене.
Внутри государевой сторо́жи, неподалёку от закипающего котла с похлёбкой, сидели на трёх лавках семеро стрелецких солдат в потных рубахах и при шапках-колпаках, надвинутых по самые брови. Две бабы, молодуха да старуха, полоскали бельё в большой лохани.
Один из стрельцов попыхивал трубочкой и с лукавым выражением лица наблюдал за согнутым станом молодушки с добрыми титьками. Вот он тихонько откашлялся, передал трубку соседу, приблизился к сочной титёшнице. Буслай утвердил на её спину влажную ладонь. Сослуживые с ехидными рожами наблюдали за представлением. Баба распрямилась, обожгла курощупа прегневным взором и двинула ему кулаком в чрево. Солдат охнул.
— Паки сунесся — сызнова вдарю, — обещалась крестьянка.
— Знойная ты бабочка, Марьюшка, — почесал голову ухажёр, — аки ветерок тутошний.
Сослуживые поухмылялись, но не загоготали — комедь привычная. Неподалёку от служивых возвышались их оружия. Древками в землю стояли четыре бердыша, а к ним прислонились с десяток пищалей. На лезвиях стрелецких бердышей также покоились берендейки с гнёздами и пороховницами. На крыльце помещения сидели пятеро стражников. Бойцы разместились в тени. Но страдали они не менее прочих. Жарюка, зной, испытание...
Внезапно благопристойную тишину государевой заставы нарушил громкий крик со сторожевой башни:
— Браты-ы! Татарва скачет в гости! Тревога, застава! Налё-ёт!
Мгновение — и на дворе зачался коловорот. Служивые принялись хватать пищали, некоторые бросились в жилое помещение за саблями, бабы истошно заголосили...
По знойному шляху пылил отряд крымскотатарской конницы — те самые нукеры. Пятёрка агарян-бесерменов держала в руках длинные пики с остро заточенными наконечниками. Орда подскочила к заставе и началась осада. Раздался пожирающий разум визг выпущенной стрелы. Со сторожевой башни рухнул на землю дозорный. Храбрец остался на посту и перед смертью успел дать залп из пищали — мимо... С подмогой пик, пятеро ловкачей-налётчиков одолели частокол рубежной сторо́жи и резво спрыгнули на двор. Что частокол… невысокие ворота заставы оказались открыты, служивые не успели их запереть — непростительное головотяпство. Остальные крымчане залетели внутрь укреплённого пункта именно через ворота. Пятёрка нукеров-подсобников побросала длинные пики, обнажила ятаганы, и также поспешила войти в гости через раскрытые врата...
Вскорости дружина рубежной заставы была полностью перебита. Окровавленные стрелецкие бойцы и государевы стражники, разбросав руки, навсегда упокоились в пыли. У перевёрнутой лохани лежал труп старухи с рассечённой шеей. Живой оставили только молодую бабёнку. Ей заткнули рот грязной тряпицей, с беглостью молнии перевязали кляп тонкой верёвой, и усадили пленницу наземь. Титёшница в ужасе мычала и без остановки хлопала ресницами. Агаряне запалили четыре факела и резво измарали смолой частокол.