— Всего дел такой? Это — тьфу моя шайка, — хорохорился атаман.
— Ярыга Ефим Амосов — вам в помощь. Он укажет на ворога. Дело свершите, добавки получите и брысь из нашего Царства. Хоть в Туречину убегайте, хоть к литовцам, хоть... к своему шайтану спеши.
— Конщим его — не было нас. Ахмет слово сказал.
Василий Милосельский посмотрел на ярыгу Амосова.
— Бери их и живо скачите к Стрелецкой слободе. Прочешите весь путь: от слободы и до имения Лихого. Понял задачу?
— Коли не сыщем его ноне… куды поспешать?
— Я те дам, “не сыщем”, — погрозил кулаком князь. — Землю рой носом, но разыщи. Пока не кончишь злыдня... в приказ не возвертайся! Сразумел?
Амосов тяжко вздохнул, кивнул головой и вонзил саблю в ножны.
Когда рассвет только начал сереть, ярыга Амосов с тремя ворами прочесали тракт от деревушки Лиханки и почти до стрелецких земель. Потом они поскакали обратно — к Даниловой слободе, преодолели ещё версту и остановились. Коней отвели к лесу, привязали их к деревьям, а сами схоронились в густых кустах с края дороги. На иной стороне тракта мутнело чуть вдалеке полотно речки Седуни.
Амосов переоблачился в мужика, но на голове оставил служивую шапку-колпак. Один из товарищей атамана-бесермена был наряжен в справный летний кафтан с потёртыми рукавами, а вот другой выглядел совсем оборванцем — его тело облегало ветхая рубаха, почти рубище. К тому же голодранец имел полупровалившийся нос на своей премерзкой харе, покрытой рубцами на обеих щеках — тот ещё фрухт. Амосов тяжко вздохнул, который раз оглядев подельничков. Ворам пришлось выдать каждому по перевязи с кинжалами и саблями. Ярыжка тревожился, что если они в два дня не сыщут ворога, то злодеям надоест эта история, они резво прикончат его и скроются…
Ефим Амосов умышленно называл про себя боярина Якова Лихого государевым ворогом и преступником — именно так, как обозначил его начальник. Ярыга желал верить в то, что грядущее смертоубийство — не подлость, а государевы заботы. Но когда он в очередной раз смотрел на троицу своих подельников, то остатки его совести отказывались ладить с разумом. Нутро раздирала крохотная кошка и упрямо мяукала в ухо ярыге: “Было б такое дельце чистое, мау, князь не привлёк бы к нему этих разбойников. Ты — государев ярыга, мау, с татями заодно...” Нос Ефима Амосова начал поклёвку, зенки слипались...
Татарин лежал в кустах и предовольно щурил маленькие шустрые глаза: карман атамана грел десяток золотых червонцев. Впереди ждала щедрая добавка...
По дороге проехала повозка — четвёрка холопов с порожними бочками. Ярыга зевнул и с тоской посмотрел на поганый нос оборванца-подельника. Нельзя спать: порежут разбойнички...
Вдруг татарин резво подорвался с места.
— Ещё лошадка скащут.
— Чего врёшь? — нахмурился Амосов. — Тишина вокруг.
Но вот и ярыга навострил уши и раздвинул руками кусты.
— Ох и слухастый ты, атаман Ахмет.
— Сколько раз вырущало при встреще с твой братьями.
— А и попался-таки.
— Щерез измена пропали. Смотри, — зашептал татарин, — две там.
Мимо них рысью проскакали двое путников.
— Он это, — развернул башку Ефим Амосов, — признал я его. Только мужиком вырядился.
— Рукоятка злото блестит, а навродь — крестьян скащет, — ощерил рот в хищной лыбе атаман.
— Уходят они, Ахмет, — загнусавил оборванец, — скорее за конями и догоним!
Амосов и двое разбойников вскочили на ноги.
— Тиш, стоим! — зашипел татарин. — Защем лишний топот даём? Через лес сократим дорога и встретим надёжное место!
— Чего плетёшь, бесермен? — рассердился Амосов. — Уходят они, поспешаем!
— Стой, ярышка! Дорога крюк идёт. Я тропку в лесу знаю. Срежем путь и выскощим место укромное. Айда все!
Атаман рванул к зарослям. Амосов и двое разбойников побежали следом за татарином.
На конях пылили по тракту боярин Лихой, ряженый смердом, и его верный холоп Митрий Батыршин. На небосводе разгорался рудожёлтым пламенем рассвет, появился восходящий кругляш солнца. На пыльной дороге разминулись с первыми встречными — четвёрка крестьян на повозке с порожними бочками. Митрий признал дальних соседушек — смерды царёва окольничего Ивана Ташкова.
Яков Данилович держал путь в приподнятом настроении. Встреча со стрелецкими сотниками прошла на славу. Ему не терпелось поведать жёнушке о своей удаче. “Разумница... Марфа Михайловна, страсть моя нежная”, — ликовал боярин и почуял в нутре томное желание. Кравчий Лихой словно рухнул на десяток годков назад. Он ещё царёв стольник, снимает шёлковую сорочку... Жаркие телеса возлюбленной, её налитые перси, рубиновые сосцы… Соприкоснулись разгорячёнными животами, пальцы вспахали шелковистые рыжеватые локоны. Дурманящий голову запах травы зверобоя, ефиром струящийся с огненных кудрей жены...