— Руби, Яков Данилович.
— Несите блины попервой! — распорядился супруг.
Поблядушка-хохотушка с поклоном протянула блюдце со стопкой горячих блинков, щедро смазанных маслицем. Боярские дети принялись тянуть из-за пазухи серебряные монеты и швыряли их под ноги мужу.
— Жбан червлёной икры ставьте!
Под ноги господину поставили цельную кадку рыбьих кругляшей... Муж схватил с блюда жирный блинок, окунул его в жбан, зачерпнул горку икры, отодвинул маску, откусил, червлёные мальки посыпались на траву. Потом он припечатал блин к харе вельможи и начал с усердием водить жирным солнцем по жирному лику боярина... Чёрная борода измазалась красной икрой. Поблядушки радостно хохотали.
— Пощади его, батюшка наш! — запричитали боярские дети и всей компанией рухнули на колени.
— Жрите угощение, — пнул сапогом жбан супруг. — От пуза лопайте — приказ!
Боярские дети навалились на жбан, черпали ладонями червлёную икру, с усердием поглощали лакомство, преданными глазами пожирали Якова Даниловича.
— Мы тоже желаем! — разволновались дьячки.
— И мы хотим! — заголосили крестьяне.
— А мы как же? — заверещали купцы.
— Все жрите, дозволяю!
Кадку едва не разломали в щепу, жадное сонмище холопов за пару присестов опустошили посудину — икра закончилась.
— Вас проще убить чем прокормить, — хохотал Господин.
— С этим чего? — гаркнул стрелец и отвесил вельможе оплеуху.
— На колени его! — распорядился хозяин. — Башку ко пню ладьте.
Стрельцы исполнили наказ господина.
— Расползись, черви!
Крестьяне, поблядухи, девки, купцы и дьячки отхлынули от пня.
— Топор!
Один из стрельцов протянул оружие... Господин пятернёй ухватил длинную чёрную бороду вельможи, щедро измазанную красной икрой, размахнулся десницей... и отсёк кус от подлой хари. Властелин швырнул обрубок бороды на зелёную траву.
— Не по старине, — вельможа обеими ладонями схватился за щёки. — Борода — суть чести мужа.
— Новая метла — по-новому метёт, — заключил Господин и вернул топор стрельцу. — А теперь: представления желаю. Становись на кулаки супротив друг дружки — один купец и один смерд. Кто победит: тому две тыщи золотишка, поместье, сотню душ на пропитание, боярское звание.
Дюжий купчишка и долговязый крестьянин принялись сражаться на кулаках... Смерд быстро одолел торгаша — от смачного удара в морду тот навзничь упал на землю.
— Пехтюка́ — собакам на пропитание, удальцу — шубу на заячьем меху, — распорядился Господин.
Стрельцы за ноги уволокли поверженного торгаша, а долговязый крестьянин вонзил кулаки в боки и потребовал обещанного:
— Как же так, кормилец? Сказывал: две тыщи злата, в дворянский корень меня перевести, поместье, звание боярское!
— Холопий мы жаловать и казнить вольны — как нам вздумается! Очумел червь? Поместье возжелал, дворянином быть хошь? Детинушки, надавайте ему тумаков!
Боярские дети пинками под жопу и оплеухами загнали соро́мщика за спины. Чёрный сверчок разумей свой шесток. Не хера тут... Откуда ни возьмись на игрище объявилось привидение: бабка-покойница Варвара Олеговна Сидякина… Она грозным взглядом обвела шальную компанию, а потом заругалась:
— А ну все — брысь отседова. Чего устроили тут? Разум не замутняй, дура! Блядь безсоромная, пле́ха, мамо́шка!
— Олеговна! Пожри говна! — не сдавались халдыжники.
— Дай порезвиться, старая шаболда.
— Сама издохла — нас желашь за собой?
— Вон пошли! — погрозила кулачком бабка.
Сонмище растворилось в знойном летнем воздухе... Остался один супруг в маске зверя. Левый рукав его рубахи разбух от крови...
Третий шлях — прелестное приключение...
К вечеру братская троица собралась в подклётной палате Фёдора Калганова. Старший и младший заняли привычные места за столом, а средний Матвей отошёл к стене, уставился суровым взором на кабанье рыло и глубоко задышал.
Еремей Иванович почуял: средний брат чем-то недоволен, значит — разговор ныне будет не из приятных.
— Подьячего своего услал, — глава Посольского приказа заговорил шустро и резко, — всё слава Богу. Молись, Еремей, за нашу удачу.
Всё бы ничего, но средний брат держал речь стоя боком, лицом к зверю, будто он общался сейчас с кабаньим рылом...
— Сделаю, Матвей Иванович, — перекрестился Еремей.
— Хвала Господу, верю: будет удача, — забасил Фёдор Калганов.