— Забоялся Богдашка, что родитель-Мучитель и ему главу срубит. У отца такие безобразия на раз-два были налажены. Первым Вяземской лютовал, затем ему Алексей Басманский башку оттяпал, ух! Алексашка с сыном Фёдором стали заправлять Опричниной. Потом... знашь чего?
— Знаю, — ответил Яков Лихой. — Мучитель велел Фёдору зарезать отца. Сын и выполнил волю кесаря.
— Воля Царя — закон. Разумеешь меня, Яков Данилович?
— Не родного отца же вбивать! — возмутился кравчий.
— На его месте не хотел бы оказаться, боярин?
— На чьём? — насторожился Лихой.
— На моём, — расхохотался Государь. — Карась ты воложанский. На месте Федьки Басманского, разумеется. Ты представь только сцену сию: Господин велит тебе прирезать родителя. Выбор твой: ослушаться Царя и не марать руки в крови отца, либо исполнить волю помазанника Бога — прирезать человека, создавшего тебя.
— Господа он помазанник или сатаны, — разволновался кравчий, — опосля таких указаний?
— Кесарь — помазанник Бога. Не говори ереси, Яшка!
— Федька Басманский сделал свой выбор: прирезал отца.
— Твой какой выбор?
— Ты мне не сможешь отдать подобный указ, великий Царь. Моего родителя давным-давно разбойник прирезал.
— Ты уже встал на эту дорожку, боярин худой. Грехи смертные... все помнишь?
— Блудодеяние, чревоугодие...
— Ну-ну, — перебил кравчего Государь. — Последний какой?
— Честолюбие — сие не гордыня!
— Ой ли? Разница есть?
— Имеется разница, Государь!
— Блаженный Августин сказывал: честолюбие — матерь ересей.
— Саксонский еретик за него такое сказал!
— Тихо, разгомонился, — усмехнулся кесарь. — Просыпайся давай...
— Ась?
— Просыпайся — приказ.
Воля помазанника — закон.
Яков Данилович раскрыл глаза... Потолок, горница... рядом стояла жена Марфа Михайловна. Боярин лежал под одеялом в одних исподних штанах. Левое предплечье оказалось плотно обмотано белой материей. Повязка обагрилась малым кругляшом крови. Сквозь окно в горницу тёк щедрый дневной свет, но хозяина имения всё равно бил озноб, кожа на руках и груди покрылась маленькими распупырышками. Чуть в стороне стояла на полу лохань с водицей. Яков Данилович хакнул горлом и чуть пошевелил левой рукой. Пустяки, рана вскорости заживёт, хоть татарин и порезал остриём мяса в достатке.
— Здравствуй, душа моя, — тихим голосом произнёс Лихой.
— Почивай, Яков Данилович. Всю ночь не спал.
— Встану, а до утра нонче не лягу.
Боярин не без трудов, но одел-таки рубашечку и сапоги с подмогой холопа Терёшки, прогулялся по хоромам, вышел на двор, сыскал Митрия Батыршина. Конопатый смерд до блеска вычистил его саблю-шамшир и кинжал. Яков Данилович потрепал верного слугу по вихрастой башке здоровой десницей.
Серебряный рубль удальцу, как и обещался!
После сытной ве́чери супруги заперлись в уютной угловой светёлке хором и стали держать совет. Поганые дела ныне закрутились, обсудить было что, вне всяких сомнениев.
— С сотниками прошло… как по маслу всё, матушка. Наладил союз со служилыми. Сговорились связь держать. Завтра Терёшку к Николиной церкви зашлём, там дубец растёт...
— Добро, супруг. Ершились сотники… по началу?
— Кололся один. Да некий земляк на выручку пришёл, поддержал. И сразу живее потёк разговор.
— Лишнего не ликуй, Яков Данилович. Стрелецкое племя — особое, не забывай.
— Уж теперь сразумел. Но и у них больные места имеются. Все — люди, все — человеки на грешной земле... Ты верно методу определила, разумница моя ненаглядная. Калгановские пакости мне подмогли…
— О стрельцах ещё побеседуем, муж. Теперь говори: как случилось на вас нападение, где стряслось?
— Вдоль речки Седуни скакали. До родимых пенатов — версты три с лишком оставалось...
— Полагаешь… случайность? — стрельнула зелёными искрами из глаз по белой повязке мужа Марфа Лихая.
— Глумец его разберёт, жёнушка. Только ныне такие события у нас разворачиваются, что в случайности нет у меня... твёрдой веры.
— Милосельские?
— Боле некому.
— С чего?
— Непонятности, милая.
Марфа Лихая стала перебирать пальцами смарагдовое ожерелье.
— А ежели Государь оклемался... к примеру, и дал псу-Василию по башке за твоё зарестование?
— И тогда что?
— Приняли решение: вывести тебя из своего сговора...
— Догадки, Марфа Михайловна. Только предположения.
— Как бы то ни было, а случилась опасная история. Затаимся пока. Из имения покуда не отлучайся. В Детинец на службу не езди: захворал, мол. Завтра Митьку ушли во Дворец, он и передаст про тебя Куркину. Его конопатая рожа в Детинце уже примелькалась...