Лукерья раскрыла глаза... Она тяжко дышала, лоб её взмок, но не с любовной услады, а от окаянного сновидения... “Осподи, защити мя…” — взмолилась Лукерьюшка, но довольно быстро успокоилась. За стойлами находились лошади. Она возлежала на стоге сена, устланным широким зелёным платком. Её нагое тело укрывало одеяло, под которым мерно сопел носом любимый княже. Крестьянка немедленно вытянула из сена жесткую травинку и принялась щекотать красивое лицо возлюбленного. Нагой глава Опричнины подёргал ликом и пробудился.
— Лушка… ага, это самое. Какое время?
— Утро раннее, дроля мой.
— Посплю ещё, — закрыл глаза князь, натянув на себя край одеяла.
— Никитушка… сон мне был гадкий. Будто тать мя верёвкой душил, ужасть. Испужалася, милый.
— Придушил?
— Чегось?
— Отделал он тебя? — улыбнулся кромешник, не раскрывая глаз. — Придушил по итогам или миловал?
Шуткование шутками от милого княже. Не смешно толечко...
— Не ведаю... проснулася.
— Пустое всё… суебесие, — промямлил возлюбленный и погладил зазнобушку по плечу.
— Как же то… Отец твой грозился. Нет мне теперя спокойствия.
— Отлуп я задал родителю, — раскрыл глаза князь. — Будь покойна, он не сунется боле. Трон возьму — заживём припеваючи.
Красавица лукаво улыбнулась и сызнова пощекотала сокола сухой травинкой.
— Ну… чего ты лыбисся, чего очами стреляешь, — сам расплылся в ехидной улыбке Милосельский-младший. — Пожрала́ моё сердце — ныне пожрать... остальное хошь?
Лукерья Звонкая пощекотала ладыгу князя пальцами ноги. Никита Милосельский заурчал тигрой и коршуном набросился на остывшее тело холопки. Крестьянка обхватила руками голову дроли и расхохоталась. Ну, сейчас князь согреет её: дело известное, тело прелестное...
Ну и вжарил её княже, ох вжарил. Дай, Боже, кажной жене по мужу такому. Рудожёлтое вожделение. Охи-ахи тарарахи. Жадный до жаркого етования жук-стригохвост. Заколол зазнобушку иглой-пикой, младший из князей Милосельских, прямой потомок великого Рориха.
На здоровие, княже задорный...
Возле запертых дверей конюшни проснулся моложавый опричник. Он навострил ухи, тихо рассмеялся и надвинул чёрную шапку на глаза основательнее. Жёлтое небесное светило потихоньку карабкалось выше и выше...
Кто голубушку на сене терзает, а кто порубленное на две половины тело в повозку-рыдван погружает. Преступление приключилось...
И накрывает рыдван бурой рогожей...
Трёх татей прижучили...
И одного ярыгу...
Днём прошёл краткий дождик и слегка прибил пыль на дорогах и закоулках первопрестольного. Как дождь кончился, к Сыскному приказу подкатила повозка-рыдван, накрытая рогожей. А когда наступил вечер-бродяжка, к воротам сего государева учреждения прибыла помпезная колымага главы Сыскного приказа. Княжеские гайдуки, против обычая, остались снаружи и не пошли следом за Василием Юрьевичем.
Боярин прошёл на задний двор и с загадочной физиономией стал рядом с той самой повозкой. К рыдвану подошёл среднего роста ярыга в тёмно-синем кафтане и с полыхающим пла́менником в руке.
— Показывай.
Ярыжник одёрнул рогожу, а потом полностью убрал её с рыдвана. В повозке упокоились четыре трупа. Один из мущин оказался без головы, другой — в двух екземплярах. Оставшаяся парочка была и с головами и целая туловищами, но такая же неживая. Словом — ярыга Амосов и трое воров… вечная память им.
— Где обнаружили? — князь осенил себя знамением.
Ярыга перекрестился следом, а потом ответил:
— За Даниловой слободой возлежали. На тракте, что вдоль Седуни тянется.
— Экое преступление, — юродствовал князь.
— Порешили разбойнички... сердягу Амосова. Только как же они с острога бежали, Василий Юрьевич?
— Опростоволосились мы...
— Сеча была непонятливая. Допустим, убили они Амосова. Он один что ли их захватить понадеялся, дурень безумный? И кто злодеев самих порешил — загадка.
— Молчи, крепко молчи о том... Увози мертвяков в покойницкую. Царствия им небесного... недоумкам.
“У корыта сижу, всё корысти жду. Слава! Аще посижу, аще подожду. Слава! Кому песню поём, тому блин поднесём. Слава! Сбудется, никогда не минуется, ни-ко-гда. Слава! Висит рушни́к на воротах, ой люли-люли-люли. Кто бы не ехал — им втерётся. Тому и на чело такой рушник. Ой-люли-люли-люли. На чело рушник. Крепко спи, крепко спи...”
Спать ложитеся — спокойной вам ноченьки...
На другой день завертелись совсем прелюбопытные делища. Глава Дворцового приказа Глеб Куркин ранним утром встретил на Красном крыльце нежданного гостя — курского воеводу Игнатия Барышникова. Куркин отвёл государева человека в гостевую горенку — отдохнуть с дороги. Воевода от роздыха отказался и первым делом потребовал аудиенции у Царя. К полудню Глеб Ростиславович уладил этот вопрос, и Барышников вошёл в ту самую Палату.